Чтение онлайн

В голосе ронина прозвучало неподдельное раскаяние, которое тронуло сердца слушателей.

— Эй, Кинсукэ! — позвал Дзиндзюро.

— А? — удивленно оглянулся тот.

— Поди-ка сюда! — показал глазами Дзиндзюро и сам стал снова протискиваться к старому приятелю.

Кинсукэ с несколько озадаченной физиономией двинулся ему навстречу и вскоре нырнул под раскрытый зонтик, который Дзиндзюро держал над головой.

— Очень ты рассказом увлекся, как я погляжу, — заметил Паук.

Кинсукэ помолчал и наконец обронил:

— Да ведь они и впрямь молодцы! Разве нет?

— Что есть, то есть — молодцы! — согласился Дзиндзюро. — Ну, а мы, стало быть, проиграли. Можешь теперь забыть весь этот наш поход в Киото.

— Ну, забыть-то я не забуду… Вы, кстати, знаете насчет господина Хотта?

— Что еще? — хмуро переспросил Дзиндзюро.

Кинсукэ беспокойно огляделся по сторонам.

— Да что у него… С госпожой Осэн… Вы и вправду не знаете?

Дзиндзюро испытующе взглянул в глаза Кинсукэ, которые были от него совсем близко, под тем же зонтиком.

— Так они, значит?..

Понимая, что имеет в виду Кинсукэ, Дзиндзюро все еще не мог до конца осознать это известие. Ведь он только что навещал Хаято Хотта в его пристанище в Сироганэ. Та самая Осэн, что по заданию Хёбу Тисаки отправилась вместе с Хаято из Ако в Киото. Надо же! Кто мог предположить, что между ними сложатся нежные отношения?!

— Ну и что! — угрюмо проронил Дзиндзюро. — Дело молодое, ничего такого необыкновенного тут нет…

— Ну да ладно, — добавил он более приветливо. — Мы с тобой, брат, давненько не виделись. Может, пересидим где-нибудь поблизости дождь, пропустим по чарке?

Вдвоем они зашагали по главной улице квартала Мита. Всюду так и кишели зеваки, ходившие посмотреть на ронинов или на место побоища. Спасаясь от дождя, люди торопились укрыться в чайных и корчмах, подманивавших посетителей подвесными красными фонарями у входа. Дзиндзюро свернул в проулок и пошел задворками, стараясь держаться подальше от толпы.

На дороге все еще полно было луж. Растаявший снег, смешавшись с дождем, превратился в грязную кашу, которая хлюпала под ногами. По ручке зонтика стекали просочившиеся холодные капли. Отчего-то и на душе у Дзиндзюро стало мрачно. Какое-то безотчетное недовольство так и рвалось наружу. Они шагали молча, и Кинсукэ нутром чувствовал, как в нем закипает глухое раздражение, переходящее в бессознательную враждебность к спутнику.

«Злится, небось! — думал про себя Кинсукэ. — Да чего уж там злиться! Герои они и есть герои. Вон и доказательство тому — хоть на дворе дождь, а сколько народу привалило на них поглядеть! Да тут ни одного такого не найдется, чтобы этих ронинов не хвалил. А меня, конечно, использовали. Ввязался в это дело себе на беду… Зачем-то в Киото отправился за ними шпионить… Хорошо еще, ничего не вышло, не успел им навредить. И зачем только я в это впутался?! Эх, даже вино пить неохота!»

Кинсукэ догадывался, какие чувства должен сейчас испытывать Дзиндзюро. Неудивительно, что он и сам был не в своей тарелке, насмотревшись на ронинов и покрутившись в толпе, которая на все лады расхваливала героев. Конечно, в любую эпоху намного больше таких людей, что избавляются от собственного мнения, поддерживают тех, на чьей стороне сила, подлаживают под них свой образ мыслей и шумно выражают свое одобрение, чем тех, кто отстаивает свои собственные идеи и взгляды. Причем для тех, кто шумно выражает одобрение, не столь важно, принесет ли им это пользу или нет.

Дзиндзюро теперь отчетливо все сознавал, но понимание сути дела не могло в этот вечер развеять его хандры. Что ж, ронинам сопутствовал успех. И то, что Хаято близко сошелся с Осэн, тоже дело обыкновенное. Тем не менее, все понимая, Дзиндзюро испытывал какое-то неприятное чувство, будто его в чем-то обманули и предали. Перед его мысленным взором возник образ Хаято, с которым они виделись нынче днем.

Дзиндзюро отправился повидаться с Хаято, как у них было заведено, в один домишко на задворках храма возле кладбища. Может быть, оттого, что вокруг было много деревьев, повсюду возле дома еще лежал снег. Внутри было темно и сумрачно. Решив, что, может быть, в доме никого нет, Дзиндзюро громко окликнул напарника, и тот вскоре показался в глубине комнаты. Выбрав на веранде местечко, куда падали лучи солнца, гость присел, стараясь держаться подальше от падающих со стрех капель.

— Ну и мрачная же у тебя берлога! — сказал Дзиндзюро, который, прежде чем завести разговор о ронинах из Ако и высказать кое-какие серьезные соображения на этот счет, для начала просто отметил первое, что ему бросилось в глаза. Хаято на это замечание ничего не возразил, но и согласия не высказал, а только слегка скривил губы в улыбке. Сочтя, что его необычная бледность имеет прямое отношение к жизни в этом сумрачном доме, Дзиндзюро по-дружески посоветовал:

— Надо бы вам, сударь, куда-нибудь переехать, что ли.

Хаято усмехнулся, словно желая сказать тем самым, что везде все одинаково.

— Да нет же! — до странности вдруг разгорячился Дзиндзюро. — Я, например, нипочем не стал бы жить в доме, если в нем мало света и воздуха. От этого настроение ухудшается, чувствуешь себя скверно. Чего доброго, и болезнь какая-нибудь пристанет, которую вовсе не ждешь. Надо, чтобы дом подходил человеку. Всегда надо учитывать, где дом стоит, кто в нем раньше жил и все такое!..

— Да нет, начальник, — возразил Хаято, — просто у каждого свои представления о вещах…

Почему-то этот короткий разговор вдруг отчетливо всплыл у Дзиндзюро в памяти.

— Пожалуй, здесь будет неплохо, а, Кинсукэ? — сказал Дзиндзюро, остановившись у маленькой харчевни на набережной неподалеку от квартала Саннай, и складывая зонтик.

Нырнув под занавеску-норэн, они зашли в прихожую.

— А все ж таки… Все ж таки они м-молодцы! — вещал кто-то под хмельком.

Этот пьяный возглас был первым, что они услышали в харчевне. Какой-то мужичок, потягивая из чарки сакэ, сидел на приступке и разглагольствовал, обращаясь к сидевшему за низенькой конторкой плешивому собеседнику. Дзиндзюро холодно взглянул на оратора, смекнув про себя, что этот тип — осведомитель из сыскных и не прочь выпить на дармовщину. Отдав служанке зонт, он бросил:

— Смотри, согрей сакэ хорошенько!

Они поднялись на второй этаж.

— Куда ни пойдешь, везде норовят надуть, — усмехнулся Дзиндзюро.

Кинсукэ только сделал вид, что улыбнулся в ответ.

«И этот сердится», — подумал про себя Дзиндзюро, зажигая трубку от табачного прибора на подносе. Снова ему вспомнилось лицо Хаято.

— Да, все-таки, значит, они своего добились? — только и заметил Хаято без особого интереса, услышав рассказ о мести ронинов.

Он, как и Кинсукэ, слепо следуя за настроением толпы, весь как-то разом изменился и превратился в собственную противоположность. В нем даже не осталось запала, чтобы немножко похвалить за доблесть вчерашних врагов… Выпуская из носа струйки дыма, Дзиндзюро с горечью повторял про себя слова Хаято: «Просто у каждого свои представления о вещах».

— Чего насупился?! — обратился он к Кинсукэ. — Давай хоть здесь выпьем с тобой, чтобы было в радость! Держи-ка чарку!

— Ладно, — буркнул Кинсукэ, который, приняв чарку сакэ, все равно не мог справиться с хандрой, которая была как бы смутным откликом на его безотчетное недовольство собеседником.

Как ни странно, это чувство в нем вызывала так хорошо знакомая физиономия Дзиндзюро. Конечно, обоим следовало только радоваться встрече после всех их долгих совместных скитаний в Ако и Киото, из которых они вышли невредимыми, но человеческие чувства не всегда подчиняются логике. Вот и сейчас Дзиндзюро явственно ощущал, как давит на плечи бремя унылого одиночества.