Чтение онлайн

Среди бела дня и при таком стечении народа бежать было нелегко.

«Наверное, Кинсукэ донес», — решил Дзиндзюро. Он мучительно соображал, что делать. Ноги сами несли его вперед, по направлению к тихому кварталу богатых подворий. Незнакомец не отставал. Он будто бы не просто шел следом, а тащился, опутанный нитями паутины, которой оплел его гигантский паук-дзёро, вытатуированный на спине у Дзиндзюро.

«Так что же, он один, что ли, за мной увязался?» — с удивлением подумал Дзиндзюро, ощутив снисходительное презрение к незнакомцу. Он свернул в один проулок, потом в другой, в третий, и вдруг буквально на глазах у преследователя Паук Дзиндзюро вдруг исчез, растворился в воздухе. Сразу же вслед за тем по всему городу были по сигналу раскинуты сети сыска, но улицы уже тонули в ночной мгле.

В храме Сэнгаку-дзи осталась голова Киры, которую передали на сохранение ронины перед уходом. Монахи маялись, не зная, что с ней делать. Что и говорить, вещь им оставили на сохранение куда как неприятную! Тем не менее ничего иного им не оставалось, как обращаться с головой осторожно и бережно. Всех волновал вопрос, что делать, если явятся посланцы от рода Киры или от клана Уэсуги и потребуют голову вернуть — отдавать ли, не спросив разрешения у ронинов, или не отдавать? Были среди братии такие, кто считал, что, коль скоро покойный находится в ведении самого пресветлого Будды, то как храмовая община они обязаны голову вернуть. Другие считали, что, независимо от того, кому голова принадлежала раньше, доверили ее храму ронины, и надо еще хорошенько подумать, прежде чем опрометчиво ее кому-то передавать. Большинство все же сошлось на том, что надо твердо придерживаться требований чести и долга. Вопрос этот возник сразу же после того, как ронины покинули храм. Монахи были еще сильно возбуждены событиями минувшего дня и настроены по-боевому. В тот вечер голову завернули в покрывало и положили в гостевом зале, огородив со всех сторон ширмами, решив оставить при ней дежурных на всю ночь. Однако многим монахам такое поручение пришлось не по вкусу.

На следующее утро настоятель отправился к смотрителю храмов и кумирен Абэ получать дальнейшие указания. Мнение Абэ было таково, что, поскольку никаких иных распоряжений от сёгуна не поступало, после краткого пребывания ее в храме можно отдать голову роду Кира. Тем более, что как раз сейчас представляется благоприятная возможность: настоятель расположенного в Усигомэ, в квартале Цукудо, храма Бансё-ин, дочерней обители монастыря Кока-ин, явился просить о том по поручению рода Киры. Оба настоятеля, воспользовавшись удобным случаем, встретились и обо всем договорились.

Голову решено было доставить из храма Сэнгаку-дзи родичам Киры. Посланцами для этой деликатной миссии были выбраны братья Итидон и Сэкиси. Настоятель передал им на прощанье сопроводительную записку и наказал:

— Не забудьте взять расписку в получении.

Хотя особо заискивать перед родичами Киры было не резон, все же решение о передаче головы было принято. Не испытывая особого благоговения, подобающего такому случаю, двое монахов, открыто демонстрируя свое отношение, поручили нести узел с головой служке. Все братия гадала, какого рода расписку выдадут родичи Киры, получив голову. Монахи шли с фонарями, на которых было написано «Сэнгаку-дзи», что привлекало внимание прохожих. Название храма за этот день облетело весь Эдо. Иные подходили и спрашивали, куда это они направляются, многие с любопытством разглядывали тяжелый на вид узел за плечами у служки. Итидон и Сэкиси на расспросы любопытных не отвечали, но и без их пояснений вскоре разнеслись слухи, что несут голову, что могло только доставить лишние хлопоты. В конце концов пришлось потушить фонари, чтобы к ним больше не приставали.

Прибыв в Хондзё, монахи постучались в главные ворота усадьбы Киры. Когда они назвались и сказали, что присланы из Сэнгаку-дзи, стражник передал сообщение хозяевам, и ворота тотчас же распахнулись, пропуская монахов. Во дворе к ним вышло довольно много вассалов Киры, которые, дружно опустившись на колени, простерлись ниц. Итидону и Сэкиси стало даже не по себе от такого чрезмерного почтения. Разумеется, самураи выказывали благоговейное почтение не им обоим, а голове своего сюзерена, висевшей на палке. Монахи не сразу сообразили, в чем дело, и на обратном пути долго хохотали над своим смущением. Приняв приветствие вассалов, они чинно проследовали в прихожую, где их встретил старший самурай Магобэй Соуда, сняли соломенные сандалии, обмыли ноги и прошли во внутренние покои. Идя по коридору, они сразу почувствовали, какая мрачная, гнетущая атмосфера царит в усадьбе — так что даже свет фонарей казался каким-то тусклым, приглушенным.

По мертвенному духу они учуяли, что в доме где-то еще лежат с позапрошлой ночи тела покойников. Хозяевам не стоило разжигать огонь в жаровнях и обогревать дом. У себя в храме монахи решили прошлой ночью не разжигать огня в той комнате, где лежала голова Киры, хотя дежурить там всю ночь было холодновато. Памятуя о том, монахи решили, что здесь, в усадьбе, должно быть, все настолько опростились, что уже и вони от мертвечины не замечают. Их провели в гостиную, где поверх татами были настелены свежие тонкие циновки. Там уже ожидал внушительного вида настоятель храма Бансё-ин с несколькими монахами.

Итидон и Сэкиси на словах сообщили настоятелю о своей миссии и, приложив сопроводительную записку, передали ему узел с головой Киры, а также сложенные в два бумажных свертка личные вещи покойника: пачку с бумажными носовыми платками, амулет-оберег, и футляр от наконечника копья.

Сам молодой наследник Сахёэ так до конца и не появился в гостиной. Всей церемонией распоряжался старший самурай Соуда, но монахи видели: сознавая, что выполняет не свои обязанности, Соуда все время чувствовал себя не в своей тарелке.

Приняв и прочитав сопроводительную записку, Магобэй понял, что храм Сэнгаку-дзи в этом деле намерен придерживаться официальных отношений, и считал нужным написать расписку в получении от имени дома Киры, — что его весьма смущало. Он никак не мог решить, как описывать полученное в расписке, поскольку личные вещи были все разнородные, да и с головой было не совсем понятно: то ли принять ее как есть в узле и ни с чем больше не связываться, то ли развернуть и удостовериться… Очевидно было, что Магобэй находится в сильнейшем замешательстве: он несколько раз выходил куда-то — должно быть, советоваться.

Настоятель Бансё-ин во время его отсутствия оставался с двумя монахами.

Сахёэ тем временем, бледный, как воск, сидел у себя в покоях. От всех этих переговоров в гостиной он впал в отвратительное расположение духа и сердился на Магоэмона. Он был рассержен не на шутку, а рубец на лбу, оставленный клинком Тадасити Такэбаяси, придавал его лицу особенно грозное и злобное выражение. Верный вассал не мог поднять глаза на своего господина — до того ему было жалко несчастного.

Наконец Магобэй принес расписку, еще влажную от туши, и показал Сахёэ. Тот молча взял и прочитал.

Памятка:

— Почтенная Голова;

— Бумажные свертки — два.

Согласно вышеуказанному списку принял, о чем довожу до вашего сведения.

Изложенное верно.

Шестнадцатого числа двенадцатой луны года Лошади

От имени Сахёэ Киры

Магобэй Соуда

Кунай Сайто

Монахам-посланникам храма Сэнгаку-дзи

Сэкиси и Итидону

Пальцы Сахёэ, сжимавшие бумагу, слегка подрагивали. Увидев, что грозный взгляд хозяина упал на письменный прибор, стоявший на столике, слуга тотчас пододвинул тушечницу. Сахёэ, перекосившись в лице, будто набрал полный рот горьких ягод, замазал на бумаге красным слово «почтенная» перед «головой».

Магобэй понимал, в чем дело. Как старший самурай он должен был сказать о голове сюзерена «почтенная», но до тех пор, пока эта памятка будет существовать, голова Кодзукэноскэ Киры остается для его рода свидетельством позора.