Чтение онлайн

Речь шла об открытом поощрении открытой же агрессии. Ведь совсем незадолго до вторжения в Бендеры министр обороны Молдовы Ион Косташ, выступая в парламенте, по сути, уже нарисовал ее картину: «Была проделана огромная работа в отношении создания военных сил. Военное достояние, полученное от бывшей Советской армии, сегодня готово к бою. Офицеры министерства сделали все возможное и невозможное, чтобы оружие и военная техника за короткое время были приготовлены к бою. В настоящее время мы располагаем частями артиллерии, которые могут быть использованы в полной мере в случае необходимости… Самолеты МИГ-29 уже пилотируют наши летчики, молдаване. У нас не было своих частей, но мы за очень короткий срок частично призвали некоторые категории резервистов, подготовили их и сейчас они защищают наше государство не хуже, чем «бравые» воины 14-й армии России. Одновременно были призваны допризывники на обязательную военную службу, которые после необходимой военной подготовки смогут заменить резервистов». И далее, посетовав на избыток миролюбия в Молдове, даже среди людей на ответственных постах [625] , министр обороны жестко сформулировал альтернативу «сейчас или никогда»: «Главное — воспрять, понять…что и у нас есть умные офицеры, имеющие большой военный опыт, и смелые солдаты, что и у нас есть оружие и военная техника… Сейчас мы еще способны защитить свое государство и обеспечить его территориальную целостность; завтра может быть поздно».

Такая речь вступала в кричащее противоречие с бухарестским же заявлением Снегура в феврале 1992 года о том, что «армия Республики Молдова численностью 20 тысяч солдат создается только с оборонительной целью». Разумеется, никто в ПМР не верил в это — и все же события в Бендерах застали ее врасплох: подобной жесткости, откровенной агрессии здесь все-таки никто не ожидал. Реакция США и других стран «семерки» на нее дает все основания полагать, что кишиневское руководство прозондировало почву и получило не афишируемое «добро» на свою попытку блицкрига. Однако каковы же были конкретные цели этой военной авантюры, какие задачи ставились перед вооруженными силами Молдовы?

Раньше, чем попытаться ответить на этот вопрос, нужно сказать несколько слов о Бендерах, об удивительной, причудливой до фантастичности истории этого города и о ситуации, сложившейся в нем на момент вторжения.

Расположенный на правом берегу Днестра, он, казалось бы, должен иметь судьбу, общую со всей Бессарабией. Но это далеко не так. Старинная Тягина [626] в X–XI веках, действительно, вместе со всей Бессарабией входила в состав Киевской Руси, однако затем их пути разошлись. Бессарабия еще и в XII–XIII веках входила в Галицко-Волынское княжество, но уже без Тягины, которая в XII веке была завоевана генуэзцами и оставалась в их власти вплоть до завоевания турками, то есть никогда не принадлежала Молдавскому княжеству, заявившему о себе в XIV веке и рухнувшему в XVI под ударами османов. Ими Тягина была переименована в Бендереабаси, что значит «Я хочу!». Лишь при господаре Иоане Водэ, на короткое время [627] молдаване овладели Тигиной — Бендерами, но затем город оставался под властью турок вплоть до перехода всей Бессарабии в состав Российской империи в 1812 году. С тех пор жизнь его теснейшим образом оказалась сплетена с общероссийской: между прочим, здесь работал писатель и инженер Гарин-Михайловский [628] , строивший железную дорогу от Бендер до Рени, небольшого, но важного порта на Дунае.

В 1918 году Бендеры, вместе со всей Бессарабией, оказались в составе Румынии, но непокорный город на новое свое состояние ответил восстанием 1919 года. Отчаянно сопротивлялся он и в годы румынской оккупации, и реакция на румынофильство НФМ здесь оказалась предельно резкой. Конечно, формально для его независимого самоопределения пресловутое Постановление Верховного Совета Молдовы по оценке советско-германского договора 1939 года не давало таких безупречных, как для Левобережья, оснований. Однако этот город, с крепкой революционной закваской, с большим количеством промышленных предприятий и очень сильным Рабочим комитетом, всегда отличался высоким уровнем активности населения. Оно и воспользовалось своим правом на самоопределение, которое давал ему Закон о выходе из СССР.

Как и повсюду в Приднестровье, право это было реализовано через институт референдума. Первый [629] состоялся 1 июля 1990 года; в нем участвовало 79,5 % населения, которому предоставлялось право своим голосованием дать ответ на четыре вопроса. Среди них два имели особое значение для ближайшего будущего: вопрос о создании ассоциации городов Бендеры и Тирасполь в рамках закона о местном самоуправлении [630] и о целесообразности вхождения в Приднестровскую автономию [631] , в случае ее образования [632] . Отвергнут подавляющим большинством был и триколор.

В отличие от всей остальной правобережной части, где официальный Кишинев сорвал проведение Всесоюзного референдума 17 марта по вопросу о сохранении СССР, Бендеры не только участвовали в нем, но и огромным большинством [633] выступили за сохранение Союза.

За подчинение Бендерам [634] проголосовало и пригородное село Гыска; так сложился анклав ПМР на правом берегу. Положение в нем по ряду черт заметно отличалось от того, которое сложилось на левом берегу Днестра. Являясь органической частью Бессарабии, не имея такого безупречного юридического основания для своего отделения, как Левобережье, город, во избежание обвинений в агрессии, вынужден был мириться с присутствием в городе молдавской полиции, подчиняющейся Кишиневу [635] . Соответственно, существовали органы власти и управления той и другой стороны, и подобное положение создало идеальные условия для агрессии 19 июня. А она, согласно информации из достоверных источников, должна была завершиться присоединением Молдовы к Румынии. Один из предполагаемых вариантов был следующим: сразу же после взятия Бендер установить границу по Днестру и созвать так называемое Великое Национальное Собрание [636] , который проголосовал бы за форсированное объединение Правобережья Днестра с Румынией, под предлогом «агрессии Российской армии в Транснистрии».

На этом основании кое-кто, в том числе и в самом Приднестровье, высказывает точку зрения, согласно которой ПМР, может быть, и следовало бы пойти на «жертву Бендерами», получив в обмен желанное признание. Она не кажется убедительной: возможно, на короткое время так бы оно и случилось, однако теперь уже законное выдвижение румынской армии на Днестр, а также то упорство, с которым официальные лица в Молдове говорили и продолжают говорить о ее правах на земли за Днестром, скорее всего поставили бы на повестку дня вопрос об аналогичном блицкриге теперь уже в Левобережье. Думать так заставляет еще и упорное нежелание Молдовы согласиться с таким вариантом создания общего государства, как союз двух равноправных субъектов, который предлагает Приднестровье и в котором автоматически разрешается проблема Бендер. Стало быть, существует некий иной план.

Весь ход событий, последовавших за прекращением собственно военных действий, подтверждает обоснованность такой гипотезы. Но до прекращения огня еще надо было дожить, а при этом не следует забывать, что одновременно обстреливались также Григориополь, Дубоссары, села Парканы, Копанка. Кишинев явно не собирался ограничиваться отторжением лишь Бендер, и только масштабность боевых действий в этом городе позволила на какое-то время ослабить внимание к общей картине.

Практически потеряв к 21 июня контроль над большей частью города, молдавская сторона перешла к планомерному уничтожению не только промышленности Бендер, но также жилого фонда [637] и социальной инфраструктуры. По сообщению пресс-центра ПМР, в одном из телефонных разговоров, о котором стало известно из радиоперехвата, министр безопасности Анатол Плугару дал распоряжение подчиненным: «Даже если не удастся захватить город, ничего сепаратистам не оставлять».

Артобстрелом и поджогами были уничтожены или сильно повреждены хлопкопрядильная фабрика, детский сад № 5, комбинат «Фанер-деталь», железнодорожная больница, завод «Прибор», хлебокомбинат, молочная кухня, баня, несколько кинотеатров, торговые склады и базы, разграблена известная обувная фабрика «Флоаре». Обстрелу подвергались пожарные машины и машины скорой помощи. Участились случаи грубейшего террора и издевательств по отношению к гражданскому населению. Так, ночью 21 июня жителей микрорайона Ленинский [638] выгнали на улицу и заставили танцевать. Многие жители села Гыска были вывезены в неизвестном направлении и пропали без вести. Зафиксировано несколько случаев расстрела — именно расстрела, а не гибели при обстреле — несовершеннолетних. Сегодня почти достоверно известно, что в Каушанах располагалась база «эскадронов смерти», где чудовищным пыткам и казням подвергались мирные граждане — даже не ополченцы и даже не с целью получения от них сведений, но для «повязывания кровью» членов банд. Был открыто виден почерк засылаемых МНБ спецгрупп, официально именовавшихся «группами по борьбе с терроризмом», которые тот же Плугару аттестовал так: «Мы оказывали и будем оказывать помощь набирающему темпы массовому движению сопротивления в Приднестровье».

Примерно тогда же прозвучал взрыв на территории инженерно-саперной части 14-й армии; по сведениям из хорошо информированных источников, он был делом одной из действовавших в Приднестровье диверсионных групп. При взрыве пострадали 28 российских военнослужащих, но Россия, как и в случае объявления ей войны президентом Снегуром, отклонилась от внятной реакции и никоим образом не изменила своей, в целом, прокишиневской позиции.

Решение о вводе миротворческих сил России в регион [639] было принято лишь под давлением обстоятельств: конфликт грозил охватить весь регион. Украина, как уже говорилось, была крайне встревожена активизацией Черноморского казачества, блестяще проявившего себя летом 1992 года в Приднестровье; в Румынии, для которой вступление в НАТО еще даже не маячило на горизонте, также далеко не все разделяли крайнюю точку зрения сторонников «Великой Румынии». К тому же последние начинали откровенно высказывать свои притязания и на территории, вошедшие в состав Украины все в том же 1940 году. Транслировавшая эти настроения газета Народного Фронта Молдовы «Цара» писала, даже не думая о том, сколь двусмысленно звучат эти речи применительно к самой Молдове, с ее притязаниями на Приднестровье: «…Нормами международного права не предусмотрено обязательное признание территориально-административных делений внутри самих государств. Иными словами, в случае распада одного государства необязательно, чтобы государственные единицы, возникшие в результате этого распада, признавали бывшее административно-территориальное деление».

Вывод? Вот он: «Следовательно, провозглашение 12 сентября 1991 года Украиной бывшей административной границы между УССР и МССР в качестве государственной границы не имеет никакой юридической силы» [640] . В этих условиях, когда еще не обозначились контуры новых надгосударственных структур стабильности, продолжение войны становилось опасным для всего региона. 26 июля смешанная четырехсторонняя комиссия [641] встретилась с руководителями исполкома Бендерского горсовета В.В. Когутом и В.И. Харченко, в начале июля была достигнута договоренность о прекращении огня, однако она постоянно нарушалась молдавской стороной, продолжавшей планомерное уничтожение экономической и социальной инфраструктуры города. 23 июля 1992 года приднестровская сторона пошла на беспрецедентный — и вызвавший немалое негодование у многих гвардейцев и ополченцев — шаг, запретив, после подписания соглашения о перемирии, личному составу защитников Бендер отвечать на провокационные выстрелы. Возникла какая-то «третья сила», в один из дней из стрелкового оружия обстрелявшая одновременно позиции молдавского ОПОНа и Черноморского казачьего войска с целью вызвать перестрелки. Тираспольские казаки, невзирая на запрет, подавили эти огневые точки.