Чтение онлайн

Под таким же углом зрения, «комплексно», проблема рассматривалась в Германии. Если в 1994 году Клаус Кинкель поспешил заявить, что Германия и ее партнеры по ЕС исходят из нерушимости территориальной целостности Украины в вопросе о Крыме, то всего лишь полгода спустя Хайнрих Фогель, директор Федерального института по исследованию стран Восточной Европы и международных проблем, увязал грубо извращенную проблему Приднестровья с событиями в Чечне, то есть протянул дугу до Кавказа. «Уже в 1992 году, раздраженно заметил Фогель, — следовало бы подать такие сигналы [558] ввиду военной интервенции 14-й армии на стороне русского меньшинства в Молдове, то есть на территории соседнего государства» [559] . Всего два месяца спустя из уст Фогеля, между прочим, члена правления Германо-российского форума, прозвучала еще одна не менее раздраженная декларация — более общего свойства, а потому косвенно указывающая на важность для Запада полного ухода России с берегов Днестра: «Надо теперь ответить на вопрос, до каких пор можно, пускай по понятным причинам, терпеть претензии на великодержавность, не обеспеченные ни политически, ни экономически».

Парадокс же всей ситуации заключается как раз в том, что, несмотря на юридически безупречное самоопределение Приднестровья, несмотря на откровенные апелляции молдавских «фронтовиков» к тени «кондукэтора Антонеску», на одном из митингов НФМ даже включенного в список молдавских господарей, союзное руководство в лице не только Горбачева, но и спикера Съезда народных депутатов СССР А.И. Лукьянова, да и самих депутатов Съезда, поддержало именно народофронтовскую Молдову. Неявно — какими-то тайными распоряжениями из Москвы, блокировавшими все попытки самого молдавского ЦК приостановить опасное развитие событий*. Явно — поддержкой той линии на смыкание НФМ и КПМ, которую повел ставший первым секретарем ЦК КПМ 16 ноября 1989 года, то есть после беспорядков в молдавской столице [560] П. Лучинский, в 1996–2000 годах президент Республики Молдова.

Уже к маю 1990 года он ввел в молдавский ЦК почти всех фронтистских лидеров. Потому что, заявил он в марте 1990 года на Пленуме ЦК КНМ, платформа Союза писателей, других вновь возникших политических организаций [561] «почти не отличаются от платформы партии». В сущности, так оно и было: окрашенное в цвета культа Антонеску румынифильство НФМ и его оголтелый национализм, находивший предельное выражение в грубейшей русофобии, теперь получили легальный статус и освящение в еще действующих структурах КПСС — и на республиканском, и на союзном уровне. Даже осуществленное уже при Лучинском переименование Верховного Совета МССР в Сфатул Цэрий [562] в контексте молдавской истории однозначно отсылало к событиям 1918 года и принятому под дулами румынских пулеметов решению тогдашнего Сфатул Цэрий о присоединении Бессарабии к Румынии.

27 апреля 1990 года за основу нового государственного флага МССР был взят румынский триколор, ничего общего не имеющий с историческими молдавскими знаменами. Это резко обострило на левом берегу Днестра и в Бендерах настроения противостояния новому витку румынского экспансионизма, оживив воспоминания об оккупации 1941–1944 годов. А решающий рубеж обозначило утвержденное 23 июня 1990 года Верховным Советом ССР Молдова «Заключение Комиссии Верховного Совета ССР Молдова по политико-юридической оценке Советско-Германского договора о ненападении и Дополнительного секретного протокола, а также их последствий для Бессарабии и Северной Буковины». На этом следует остановиться несколько подробнее, ибо именно решение Съезда народных депутатов о создании комиссии по расследованию «дела о пакте Молотова-Риббентропа», принятое после доклада А.Н. Яковлева 24 декабря 1989 года, сыграло роковую роль в распаде СССР. Оно, пропагандистски упростив один из самых сложных и запутанных вопросов новейшей истории, не просто легитимировало сепаратистские движения в Прибалтике, Молдавии, на Западной Украине. Нет, больше: оно декриминализовало их откровенные апелляции к движениям, боровшимся против «советской оккупации», пусть и на стороне стран гитлеровской коалиции.

Как следствие, оно заложило основы для одновременной реабилитации коллаборантов времен немецко-румынской оккупации и репрессирования советских партизан, военнослужащих Красной, затем Советской, армии и работников советских спецслужб. Наконец — именно это безответственное решение лежит у истоков того ущербного положения, в котором оказались русские и русофоны [563] , прибывшие в республики Прибалтики после 1940 года и объявленные оккупантами и потомками оккупантов*.

В Молдове же тема получила сугубо абсурдное преломление. Ведь объявив в упомянутом Заключении о незаконности создания 2 августа 1940 года Молдавской ССР как следствия «советской оккупации» Бессарабии и Северной Буковины, республика тем самым упразднила себя самое в том виде, в каком она существовала на протяжении 50 лет, то есть включающей в себя левобережье Днестра. Других документов, конституирующих ее в тех же границах, кроме соответствующего решения советского правительства от 2 августа 1940 года, просто-напросто не существует, и тем самым Приднестровье получало абсолютно законное право на самоопределение. Это право и было реализовано им 2 сентября 1990 года.

В тот день Второй Съезд народных депутатов Приднестровья всех уровней принял «Декрет о государственной власти Приднестровской МССР», «Декларацию о суверенитете ПМССР» и другие документы, заложившие основы независимой республики, которая в сентябре 2000 года отметила 10-летие своего абсолютно самостоятельного, хотя и непризнанного существования. Это было завершение первого этапа пути, приведшего к войне двух берегов.

Перебирая в ретроспективе факты короткой, но драматичной истории ПМР, наталкиваешься на удивительный парадокс: ославленная ее недругами как «заповедник партократов»*, она уже у самых истоков своего становления оказалась никак не связанной с партийными структурами. И дело здесь не в каком-то сознательном фрондировании: просто подобной эмансипации потребовал сам процесс сопротивления агрессии прорумынского шовинизма — сопротивления, здесь всеми воспринимавшегося как продолжение битв пятидесятилетней давности.

Начало его относится к политической забастовке осени 1989 года, последовавшей в ответ на принятие Кишиневом дискриминационного Закона о языке [564] . Забастовке в Приднестровье предшествовала забастовка русскоязычного Таллина; но если в Таллине она бесплодно угасла не в последнюю очередь потому, что руководство в ней захватили парткомы, послушно исполнявшие распоряжения из Москвы [565] , то в Приднестровье события приняли совсем иной оборот. В ходе забастовки сформировались рабочие комитеты, полностью оттеснившие партаппараты от руководства ею и открывшие дорогу политическому потенциалу заявившего о себе массового организованного движения практически всех приднестровских предприятий [566] .

Следующим этапом стали выборы в местные [567] Советы 1990 года, куда практически не прошел никто из партаппарата, в особенности уровня секретарей. Именно рабочими комитетами и местными советами в ходе 1989–1990 годов были проведены местные референдумы и сходы граждан, главным из которых стал референдум 5 августа 1990 года тогда еще по вопросу о создании Приднестровской Автономной Советской Социалистической Республики на основе равноправного функционирования всех языков. Одновременно на голосование были вынесены вопросы о триколоре и замене славянской графики молдавского языка на латинскую [568] . Подавляющим большинством голосов [569] оба нововведения были отвергнуты, и в качестве Государственного флага ПМР до сих пор сохраняется флаг бывшей МССР. Всего в голосовании приняло участие 95 % граждан, внесенных в списки для тайного голосования. За образование республики проголосовало 95,7 % участников референдума, против — 3,1 %.

Однако решение Кишинева от 23 августа 1990 года о неправомочности создания МССР сняло вопрос об автономии, и отныне речь могла идти лишь о создании независимого от Молдовы государства, с которым последняя должна была теперь решать все вопросы на равноправной основе. Эмоционально немалую роль в развитии событий сыграло совершенно проигнорированное в Москве убийство румынскими националистами кишиневского школьника, 17-летнего Дмитрия Матюшина, — «за то, что говорил по-русски». Именно это, по показаниям свидетельниц, двух его ровесниц и спутниц, выкрикивали убийцы, так и «не найденные».

В довершение всего партийное руководство Молдовы [570] отказалось предоставить работникам крупных предприятий, почти сплошь русофонам, законный перерыв для выхода на похороны Димы. Оснований считать это убийство и его безнаказанность проявлением официальной линии Кишинева было тем больше, что назначенный в мае 1990 года премьер-министром фанатичный унионист [571] Мирча Друк открыто угрожал русофонам, обещая превратить республику в Ольстер, Нагорный Карабах, Ливан в случае, если они и дальше будут бунтовать против румынизации. Министром внутренних дел в его правительстве стал бывший полковник Советской армии, получивший в отставке звание генерала [572] Ион Косташ. Население Приднестровья [573] было не одиноко в своих опасениях. Одновременно население южных районов правобережной Молдовы, с компактно проживающими здесь гагаузами и болгарами, также попыталось взять свою судьбу в собственные руки, создав Гагаузскую Республику. Ее участь оказалась иной, нежели у ПМР, по целому ряду причин: иное географическое положение, отсутствие столь мощной, как в Приднестровье, промышленности, а в еще большей мере — отсутствие столь же бесспорных юридических оснований для своего отделения от Молдовы. Разумеется, действовавшая Конституция СССР предусматривала возможность, в случае выхода Молдовы из СССР, для компактно проживающих групп населения реализовать свое право на самоопределение, но оно не могло быть обеспечено без поддержки из Москвы, а Москва заняла в отношении Гагаузии ту же позицию, что и в отношении Южной Осетии. Она плыла по течению до тех пор, пока не пролилась кровь, и только тогда решилась на осторожное вмешательство, ограничившееся, впрочем, лишь введением восторженно, как и в Осетии, встреченного воинского контингента. Однако ровным счетом ничего не было сделано для снятия причин, приведших к походу на Комрат, который можно считать «первой ласточкой», предвестием грядущих боев на Днестре.