Чтение онлайн

В течение года после поездки в Сибирь Дима отдал немало сил созданию фильма об Илье Глазунове. Однако его "зарубил" председатель телерадиокомитета Сергей Георгиевич Лапин (мой земляк, родом из Петербурга). Многое не понравилось ему в отснятой картине. Не понравилось, в частности, обилие церквей и монастырей. Я настоятельно шептал Васильеву, что надо соглашаться с требованием вырезать из фильма некоторые церковные мотивы - во имя одного, самого важного сюжета: взрыва храма Христа Спасителя. Но именно эти кадры и вызвали наибольший гнев Сергея Георгиевича. Он был непреклонен.

Чтобы сместить акцент в его нападках на "церковность", я спросил грозного Лапина: "А почему ваши редакторы вырезали снятые в старой Ладоге кадры, где ваш покорный слуга цитирует Татищева и обрушивается на норманистов, отрицающих славянское происхождение Рюрика?" Должен сказать, что Сергей Георгиевич относился ко мне в принципе неплохо, несмотря ни на что. Он чуть смутился и уже миролюбивым тоном обьяснил: "Поскольку я себя не считаю знатоком русской истории, хоть и очень люблю ее, я решил эти кадры показать Дмитрию Сергеевичу Лихачеву". Лапин, пожилой, небольшого роста, с аккуратно расчесанными на пробор седыми волосами, сверкнув очками, заявил: "Прямо скажу - никак не ожидал такой реакции прославленного советского академика". Сергей Георгиевич подчеркнул слово "советский". "Так вот, Лихачев сказал: "Не дело художника рассуждать об истории". И я, продолжал Лапин, согласен с Дмитрием Сергеевичем: живописью должен заниматься живописец, а историей должны заниматься историки. Рюрик же ваш, если не легенда, был норманский конунг!"

Глядя в усталые глаза руководителя советского телевидения, я огрызнулся: "Но ведь советский академик Лихачев по профессии лингвист, а не историк, а он ведь даже и о живописи любит порассуждать. История, как и искусство, принадлежит всем, и каждый человек может иметь свое о ней понятие".

Дело тем и кончилось: фильм лег "на полку". А вот отношения мои С Дим Димычем с того момента разладились. Он обвинил меня... в соглашательстве с Лапиным. "Если ты думаешь, что я угробил фильм о самом себе - считай, что ты прав." - с нескрываемой обидой сказал я. После этого разговора наши пути разошлись навсегда.

И лишь позже узнал я о "Памяти", которую организовал и возглавил Дмитрии Васильев. Несколько лет назад, в начале перестройки, занимаясь созданием Российской Академии живописи, ваяния и зодчества, я попал на прием к секретарю ЦК КПСС Александрф Николаевичу Яковлеву, которого уже тогда наывали главным архитектором перестройки. Усадив меня перед собой, он спросил: "Вы знаете, почему я. вас так долго не принимал, хотя вы задумали хорошее дело с вашей академией?" "Наверное, потому, что вы были заняты", - высказал я безобидное предположение. "Нет, совсем не поэтому, - вскинул на меня глаза бывший идеолог партии, а ныне лидер демократического движения.
– Мне со всех сторон уши прожужжали, что вы основатель "Памяти" и активно поддерживаете это движение. Мне пришлось обратиться напрямую в КГБ, где мне ответили, что вы никакого отношения к "Памяти" не имели и не имеете. Для меня это очень важно, ведь я за Россию больше, чем вы. Я родом из ярославской деревни, и по моей инициативе сейчас восстанавливают Толгский монастырь, где, как известно, была найдена рукопись "Слова о полку Игореве". Прощаясь, Александр Николаевич показал глазами на ксерокопию книги, лежащей у него на столе: "Вы вот все за Русь выступаете, а я уверен, этой книги не читали". Я прочел название книги: Сергей Лесной. "Откуда ты, Русь". На этот раз улыбнулся я, чувствуя благожелательность начальства: "Александр Николаевич, вам ксерокс, надеюсь, не общество "Память" прислало. А вот у меня давно купленный в Париже экземпляр. Должен вас предупредить, что маститые советские историки патологически ненавидят как эту книгу, так и ее автора, профессора Парамонова, взявшего псевдоним Сергей Лесной".

* * *

Помню Иркутск, настороженную встречу в горкоме партии, где мне начертали мой предстоящий маршрут. После красоты старого Иркутска, где когда-то жили некоторые ссыльные декабристы, я снова, выйдя из самолета, увидел стену непроходимой, бескрайней, как океан, тайги и рабочий поселок, где предстояло прожить месяц. Начальство было предупреждено и сразу предложило список ударников труда, которых мне предстояло рисовать. "Я буду рисовать тех, кто мне понравится", - стараясь придать голосу твердость, сказал я представителю местной власти. "И потом, наверное, у вас все хорошо работают", - предположил я. Начальник-бамовец простодушно улыбнулся: "Вообще-то вы правы, все пришли сюда работать и заработать - лодырям здесь места нет".

Действительно, молодежь на БАМе была боевая и работящая. Сюда сьехались, словно по призыву, представители всех тогда братских советских республик. Со многими я подружился, узнал, какими судьбами они оказались в Сибири. Забегая вперед, скажу, что спустя два года меня в Москве навестил один из моих новых бамовских друзей. Рассматривая вышедшую к тому времени "молнией" (учитывая политическую актуальность БАМа) папку репродукций бамовского цикла моих работ, грустно сказал: "Рисовал ты их, рисовал, и все, что от них осталось, - твои портреты. Их уже там нет". "Как нет?" - удивленно спросил я. Мой бамовский друг невозмутимо ответил: "Да так - часть посадили, часть разогнали, кроме Лакомкина". Я недоумевал: "Что же произошло?"

А произошло вот что. Ребята из моего строительного отряда, где я жил, работал, с кем вместе ходил в столовку, сооруженную наспех из досок, завершили очередной отрезок железнодорожной линии. По нему должен был пройти первый состав. А это на стройке - большой праздник. Естественно, ребятам было обещано, что они станут пассажирами почетного первого поезда. Но не тут-то было. Наехало столько начальства - из ЦК партии, из ЦК комсомола, Иркутского обкома и горкома, не говоря о сонме журналистов, кино - и фотокорреспондентов, что ни одному строителю из моей бригады ни одного места не досталось. Их обманули, лишили чести быть первыми пассажирами на ими построенной дороге. Под рев оркестра поезд с гостями, стуча. колесами, скрылся в глухой тайге. Настроение у гостей торжественное и радостное - большинство, само собой, было в подпитии по случаю праздника. Но вдруг поезд остановился. Все бросились к окнам: что случилось? А случилось то, что на рельсах поезд встретила большая толпа строителей, среди которых были и те, кого я рисовал. Они потребовали, чтооы высокие гости вышли из вагонов. Оставив заезжую номенклатуру в тайге, подступавшей к насыпи, ребята скомандовали машинисту: "Трогай!"

"Сам понимаешь, - закончил свой рассказ мой исбамовский друг, - как трудно было замять тот скандал, а ребят раскидали, кого куда". Перелистывая репродукции, он добавил: "Береги свой альбомчик - эти люди и есть настоящая история БАМа".

Помню, в строительном поселке была библиотека, школа, где я читал детям лекции о русском искусстве. А вечером мы все посещали клуб, где показывали старые фильмы и временами веселили публику самодеятельные ансамбли песни и пляски. Однажды я разговорился с руководителем такого ансамбля, приехавшего из Богом хранимого града Екатеринбурга. "Ну , как тебе наши девочки?" - спросил он меня. И сам ответил: "Танцуют, как огонь!" Подумав, добавил: "Мы бы больших результатов достигли, если бы было где репетировать". Я спросил: "А где вы репетируете?" .Да, знаешь, дали нам подвал, где царя Николашку с семьей хлопнули - в Ипатьевском доме. Расстреливать там, может, и удобно, а вот танцевать, повторяю, тесновато: нам же профессиональная сцена нужна". Я был ошеломлен. Наш разговор на этом и прервался...

За несколько километров от рабочего поселка я набрел на разрушенную деревню. Не знаю, сохранились ли у Д. Васильева ее фотографии. Старушка, чуть ли не последняя жительница деревни, сказала, что молока здесь ни у кого нет. Потом поведала, что их семья родом из Ярославля, что они столыпинцы, при ехавшие в Сибирь. Раньше царское правительство во всем помогало крестьянам. "У нас коров двадцать было, лошади, овцы, да и то в богатых не числились", деловито, беззлобно вспоминала старушка. Тогда я впервые узнал, что, согласно реформе великого Столыпина, в Сибири крестьянам, давали столько земли, сколько они обрабатают. Налогом не обкладывали - наоборот, деньги на подъем хозяйства из банка давали без процентов. На мой вопрос, как распоряжались крестьяне избытками зерна и прочих продуктов, "столыпинка", улыбнувшись беззубым ртом и посмотрев на меня удивленно, ответила: "Как куда? Везли на ярмарки, где цены само собой устанавливались".

Многое успела рассказать мне дочь переселенцев. Малолюдность когда-то большой деревни она объяснила просто: "Церкви все в округе порушили, ни одной не оставили... Ждем, когда нам раз в неделю хлеб привезут, а со своих оставленных шести соток картошку и овощи получаем". Горько, больно было сознавать, что сталось с некогда цветущим краем... В Сибири, на БАМе, я работал день и ночь. В Иркутске уже через месяц я смог показать свыше двухсот работ, как живописных, так и графических. "Вы сделали больше, чем все члены нашего Союза художников", - говорило очень потеплевшее ко мне иркутское начальство, которое сочло возможным вместе с руководством строительства направить в ЦК партии телеграмму, выражающую благодарность строителей художнику Глазунову.

На мою встречу с общественностью Иркутска пришло много народа - среди них Валентин Распутин и скептически молчавший Евгений Евтушенко, который тогда не забывал Сибирь, зная, что БАМ - великая стройка коммунизма, не меньшая по значению, чем воспетая им ранее Братская ГЭС. Еще в тайге, в рабочем поселке, где не было радиоглушителей, все строители, оказывается, слышали, как западные радиостанции комментировали скандал вокруг "Мистерии ХХ века". Все, видя мой каторжный труд и узнавая себя в работах, хотели мне помочь, - и помогли! После многочисленных писем и телеграмм с БАМа, направленных руководству ЦК КПСС, мой труд и добрая поддержка людей (моих зрителей) смягчили гнег высокого начальства. Ему опять не удалось вырвать палитру из моих рук! Но они никогда не простили мне "Мистерию ХХ века!"