Чтение онлайн

* * *

Шли долгие томительные месяцы. Очевидно, нашим соседям по коммуналке я изрядно надоел. Каждый день в восемь утра они начинали свою возню на кухне. Дряхлой двери, отгораживающей нашу кладовку от кухни, словно не существовало. Все назойливее и с явной целью быть услышанными нами звучали голоса: "Вот, говорят, в Москве без прописки жить нельзя - живут, сволочи, и живут, хоть милицию вызывай. Если не съедут, как обещал Дионисио, придется так и сделать". Я помню встречу с испанцами, друзьями Дионисио. Испанская колония крепко держалась друг за друга. Я подружился с Альберто Кинтано, ставшим навсегда моим другом, которому я очень обязан в жизни. Мы поддерживаем наши братские отношения до сего дня. Я помню удивительной красоты испанские песни, которые так проникновенно пели испанцы. Горящая свеча, скрывающая убогость московского жилища... Гортанная напевность, словно напоенная красотой далеко лежащей от нас родины Сервантеса, Кальдерона и Веласкеса... Никогда не любил Гарсиа Лорку, но одна из песен на его стихи тронула меня до слез. Мне перевели ее слова: "Когда я уезжал на корабле из гавани, ты стояла на причале и махала мне белым платком. Корабль уплывает все дальше и дальше - и я уже не вижу тебя. Только белые чайки, кружащиеся за кормой, напоминают мне платок, которым ты мне махала в гавани, которую я покидал навсегда". Я слушал дивные песни моих друзей и почему-то вспоминал свое детство, когда в начале войны во всех книжных ларьках Ленинграда лежала книга Диккенса "Большие надежды". На обложке был нарисован мальчик и согбенный пожилой человек, смотрящие на уходищий в море корабль. Сколько раз в моей жизни чаша души была переполнена нестерпимым горем и одиночеством. И когда, казалось, уже не было мочи терпеть, Божественной волею наводнение скорби прекращалось, снова возрождая надежду продолжнть свой путь и совершить то, что мне предназначено.

Люди и дела московские

Совсем неподалеку от улицы Воровского, у Никитских ворот, высится прекрасный по своей архнтектуре особняк Рябушинского, на фронтоне которого запечатлена в керамике изысканная фантазию Врубеля. Странное впечатление производят цветы, созданные таинством души Михаила Александровича. То эти цветы казались мне красивыми и нежными, то заставляли вспомнить цветы зла совремеиника Врубеля - Бодлера. Это он сказал: "Все прекрасное странно, но не все страиное прекрасно". Мы не знаем, что чувствовал Максим Горький - Алексей Пешков, когда он вселися в особняк своего приятеля Рябушинского, милостиво подаренный ему Сталиным. Какой изысканный интерьер, какое очарование в зданиях русского модерна начала XX века! Только сегодня начинаешь ценить этот стиль, являющий собой одухотворенную связь разных эпох, которые творческой волею обьединяли такие архитекторы, каким был, напрнмер, великий Шехтель.

Живя уже столько лет у Никитсхих .ворот, я сегодня всякий раз, проходя мимо музея А. М. Горького, вспоминаю лето 1957 года, когда семья Пешковых пригласила меня быть их гостем. Жена Максима - сына Горького, которую все называл Тимошей, посетив мою выставку в ЦДРИ, был инициатором этого приглашения. Вспоминается ее портрет работы П. Д. Корина, друга семьи Пешковых. Тимоша под его руководством занималась живописью. Как известно, в свое время Алексей Максимович дал ему мастерскую и определил название будущей картины, так и не написанной Кориным, "Русь уходищая". Друг семьи и Тимоши по имени Алексаидр Александрович ввел меня в столовую, где когда-то на месте хозяина сидел сам Горький, и, подняв мою руку, как поднимает судьи руку победителя на ринге, громглаасно сказал: "3накомьтесь: Илья Глазунов человек, взорвавший атомную бомбу в Москве. Если бы не вмешательство нашего друга, министра культуры СССР Михайлова, его бы растерзали на части".
– "Не конфузьте молодого художника, - сказала с нежной улыбкой Тимоша, - а лучше предложите ему чаю". Запомнились красивые внучки Горького - Дарья и Марфа. "Какие у Марфы глаза чудесные, прямо как у нестеровских героинь", - шепнул я Александру Александровичу. "Да, Марфа у нас красавица, - восторженно подтвердил мой гид.
– Многие художники и скульпторы заглцываются на Тимошу, на Марфу и Дарью, - закивал он.
– Мы давно с Коненковым дружили, а портрет Корина Тимоша вам сама покажет. Он наверху". Переходя на шепот, доверительно спросил: "Вы, наверное, знаете, что мужем Марфы был сын Берии?" Посмотрев на меня, усмехнулся: "А что вы так удивляетесь?" И снова перешел на шепот: Но мы себя очень правильно повели (говоря о Тимоше и Марфе, он почему-то говорил "мы" И. Г.), когда разоблачили Берию. Мы сразу подали на развод - иичего общего с этой семьей не желаем иметь".

Во время фестнваля, памятуя прнглашение приходить к ним "как к себе домой", я привел в бывший особняк Рябушииского несколько моих ноых друзей по фестивалю - Збышека Цибульского, талантливого актера, известного зрителю по фильму "Пепел и алмаз", который стал эпохой в мировом кино наряду с фильмами Феллини, Висконти, Антониони. Збышек просил разрешения взять с собой знаменитого актера Кобьеля. Человек сатирического ума, помноженного на импульсивность, он буквально мучил меня вопросами: "Илья, коханый, как же так, Рябушинский с Горьким приятели были, тот ему "пеньёнзы" (деньги - И. Г.) на революцию давал для Ленина, а потом - трахбах - вселился в это чужое великолепие?"

После фестиваля, оказавшись в глухой пустоте одиночества и памятуя, что семья Пешковых дружит с министром культуры СССР Михайловым, я позвонил им из телефона-автомата. Меня встретил Александр Александрович, который на этот раз был один в пустой столовой. "Против меня словно заговор, - начал я, - я был у Сергея Васильевича Герасимова с просьбой принять меня в Союз художииков хотя бы кандидатом - тогда, может быть, и прописка засветилась бы и заказишко подкинули. А то ведь не только на краски, даже на еду денег нет". Лицо Александра Александровича было невозмутимо. Желая расшевелить его, я перешел на живой рассказ: "Прихожу на улицу Горького в Союз художников, Герасимов принял меня дружелюбно, выслушал и с улыбкой ответил: "Вот ко мне бы сейчас Микеланджело зашел.
– Здрасьте, Сергей Васильевич!
– "3драсьте товарищ Микеланджело. Чего изволите?" А он бы, как и вы: хочу в Союз художников города Москвы".

"Ну, и что дальше?" - перебил меня Александр Александрович. "А дальше Герасимов продолжил: "А какая у Вас прописка, товарищ Микеланджело", - спросил бы я у него, а он бы ответил: "Римская, Сергей Васильевич". Я показал, как он развел руками. "Не могу принять вас в московский Союз, товарищ Буонаротти". У Вас, товарищ Глазунов, прописка ленинградская, но и туда вам дорога навсегда заказана, хоть это и ваш родной город". А потом Сергей Васильевич не выдержал и сорвался: "У меня ученики поталантливее вас, а ни с какими выставками не лезут. Саморекламщик вы! Всех восстановили против себя в Союзе художников, вот и расхлебывайте кашу, которую заварили. вот уж поистине - художник от словаа худо, ках в народе говорят". На этом аудиенция окончилась.

Друг Тимоши Александр Александрович оставался холоден и невозмутим: "А теперь, Илья, послушайте, что я вам скажу. Министр культуры, друг нашей семьи, товарищ Мнхайлов сказал нам, что если мы вас будем принимать, то он перестанет к нам приходить. Вы ухитрилнсь восстановить против себя всех. Да еще хотели отступление советских войск на осенней выставке показать. Я вам рекомендую одно - уехать по предписанию в провинцию, преподавать в ремесленном училище, и тогда вас, очевидно, обеспечат работой. Если вы этого не сделаете, к нам дорога вам заказана. А так по прошествии времени, может, и увидимся".

Страшно сказать, но более трндцати лет я не имел желания посетить дом Рябушинского. Пару раз на улице встретил Марфу, вроде бы совсем не подверженную процессу старення. У нее, были все те же тихие серые глаза. И лишь в конце июня 1996 года впервые после долгих лет вошел я в знакомые залы, созданные гением Шехтеля. Все то же, словно время остановилось. Никто из работников музея не мог мне назвать фамилию поседнего друга семьи Пешковых. "Телефон Марфы и Дарьи тоже не знаем". С щемящим чувством скоротечности времени, выйдя на улицу, поглядел на цветы Врубеля. Они все такие же - цветы злого добра или доброго зла. Цветы, словно выросшие на могиле русского "Серебряного века"... Горька и поучительна судьба у Максима Горького. Он столько сделал для приближения революции, а она же его и уничтожила, когда он ей стал больше не нужен. Горький-Пешков был всего лишь пешкой в механизме темных сил, обрекших Россию на долгие годы геноцида и разорения. Умный был он, "сознательный" запевала грядущей бури да продал свою душу...

* * *

Многие представители московской интеллигенции видя кампанию развернутой против меня травли, стремились протянуть мне руку, помочь выбраться из ледяного водоворота советской действительности. Когда я с женой обосновался в каморке в доме номер 29 по улице Воровского, мы часто заходили в находившийся наискосок от нашего дома Дом литераторов, принадлежавший до революции семье Олсуфьевых (их наследница Олсуфьева-Боргезе проживала в эмиграции в Риме). К дому этому примыкала очаровательная по архитектуре московская усадьба, которую старые москвичи и поныне называют "Дом Ростовых". Именно здесь, по преданию, Наташа Ростова из "Войны мира" велела скинуть с телег вещи и мебель положить на них солдат, раненных в Бородинском сражении. Потом в доме этом был Союз писателей СССР.

...Когда в концертном зале ЦДРИ происходило бурное обсуждение моей выставки, я получил восторженный отзыв - записку о моей выставке желании познакомиться. Подпись: Евгений Евтушенко. В выставочном зале ЦДРИ я увидел высокого, худощавого молодого человека. Как выяснилось, он был моложе меня на три юда, улыбаясь своей, я бы сказал, "неопределенной" улыбкой, в которой сочетались уверенность в себе, желание понравиться и неназойливое изучение собеседника: "Илья, познакомься, моя жена - Белла Ахмадулина, она тоже поэтесса". Женя был элегантно одет, но меня удивила его, как мне показалось, женская шуба из серого меха с затянутым под воротником на французский манер темно-синим шарфом, У Жени всегда было много народа, и он в своем застолье познакомил меня с грузинскими поэтами, которых он тогда переводил. Вино лилось рекой. Женя явно преуспевал, и почти каждый год у него, несмотря на его молодость, выходило по книге стихов. Я сразу ощутил неугомонную талантливость моего нового приятеля, который стартовал в жизнь как ракета, ежесекундно набирающая высоту.

Будучи человеком непьющим, я не желал мешать веселой компании московских и грузинских поэтов, обсуждающих свои дела, и стал листать его книги. В одной из первых я обратил внимание на стихотворение 1950 года "Ночь шагает по Москве":

Я верю:

здесь расцветут цветы,

Сады наполнятся светом.

Ведь об этом мечтаем

и я

и ты,

Значит, думает Сталин

об этом.

Не скрою, уже тогда в 1957 году, меня удивили, насторожили и покоробили эти его стихи.