Чтение онлайн

— Скорей переставляй!

— Только бы комсомольцы подождали, — думает Григорий.

Бам, бам! Комсомольцы не дождались, Секунда жуткого, напряженного молчания и ровный грубый голос майора откуда-то сверху из зелени: — Недолет метров на двести, ротозеи!

Скорее, скорее! Двунога уперта в землю, Григорий наводит. Ствол медленно идет вверх и в сторону. Точность и хладнокровие: от этого зависит жизнь, Хлещущий гул разрывов. Это не один миномет, это целый батальон, это то, чего боялся Григорий. Мягкая, влажная земля, затоптанные зеленые травинки. Сбоку туляк лежит и не шевелится, сзади, упираясь головой в пятки Григория, распластался Ким. Кажется живы! Эхо замолкло. Зловещая тишина. Нет, это еще не так близко, это перелет или недолет. Лежать здесь бессмысленно. Ну и что же, когда-нибудь надо умирать! Григорий встает на одно колено. Голова пустая. Григорий наводит. Туляк приподнимается и берет в руки мину. Старшина тоже приподнимается на локте и, стараясь говорить так, чтобы не дрожал голос, спрашивает:

— Можно открывать огонь, товарищ майор?

— Сложить миномет и отойти! — слышится из кустов спокойный голос майора.

Григорий, ничего не понимая, быстро разбирает миномет, берет ствол и ныряет под свешивающиеся ветки. Слева стоит брошенный миномет, Навстречу Григорию из глубины леса идет Козлов, за ним вереница комсомольцев. Вслед им слышится голос майора:

— Вернуться к миномету, выдвинуться на двести метров вперед и занять позицию.

Григорий поднимается на тропинку. У поворота майор и командир взвода стоят и курят.

— Молодцы, — говорит майор полунасмешливо: не струсили и не разбежались, как комсомольцы, Можете идти в расположение части. Идите с ними, — обращается майор к комвзводу, а тех за трусость мы с командиром роты еще погоняем.

Только теперь Григорий понимает, что никакого немецкого миномета не было и вся история с особым заданием выдумана для тренировки.

Через Москву катились эшелон за эшелоном. На фронте, между Можайском и Ржевом, готовилось советское контрнаступление, Дивизию Григория погрузили за Сухиничами, Москву эшелон огибал по Окружной железной дороге. Прибыли ночью. Григорий успел сбегать к железнодорожникам и узнать, что все эшелоны идут через одну и ту же станцию окружной железной дороги. Тут же в железнодорожной будке был телефон, и Григорий позвонил Леночке. От Кати не было никаких известий. Леночка обещала прийти, хотя официально в этот час ходить по Москве было запрещено, но посты состояли из обыкновенных красноармейцев и Леночка была уверена, что ее пропустят.

— Иди скорее, — подбежал к Григорию один из железнодорожников, — ваши офицеры эшелон проверяют.

Григорий выскользнул из будки и, сделав несколько шагов, натолкнулся на командира роты.

— Что тут за хождение! — набросился ротный на Григория.

— Ходил оправляться, товарищ старший лейтенант, — ответил Григорий и исчез в темноте.

Переброска войск производилась в строжайшей тайне и когда на путях станции окружной железной дороги, где вторично остановился эшелон, появилось несколько женских фигур, начальник эшелона был в панике, Помимо Григория, два лейтенанта-москвича успели позвонить родным по телефону. Несмотря на недовольство начальства, виновных не наказали и разрешили пойти к своим. Свидание с Леночкой было мимолетным, Она еще больше похудела.

— Плохо? — спросил Григорий.

— Голодно, — ответила Леночка.

Григорий хотел еще раз спросить о Кате, но не смог и отвернулся, чтобы скрыть слезы.

— Я окончательно решил переходить, — сказал он, беря себя в руки и пристально глядя на сестру.

Леночка скорбно посмотрела на брата, Григорию показалось, что она его не одобряет. Он раздраженно добавил:

— Другого выхода я не вижу.

Леночка поняла состояние брата и в глазах ее появился испуг.

— Конечно, переходи, Гриша, — зашептала она скороговоркой, — я понимаю, что там не одна Катя… — Леночка не назвала слова концлагерь, -— делай как лучше, только, — Леночка запнулась, — не поздно ли уже?

— Надеюсь, еще не поздно.

— По вагонам! — крикнул чей-то голос.

Леночка припала к Григорию и, не стесняясь окружающих, быстро его перекрестила.

— Прощай, Леночка! — крикнул Григорий уже из двери вагона.

Выгрузили под Можайском ночью. Через город прошли строем с песнями. Колебались головы, поднималась пыль и тонкий, надрывной тенор запевал песнь о вороне, который с поля битвы унес «руку белую с кольцом». Глухо подхватывал хор. Все чувствовали, что идут на смерть. Из домов выходили кое-как одетые люди и застывали у порогов. Пройдя несколько улиц, повернули направо и вышли в поле. Перед самым рассветом остановились в лесу, вырыли окопы и спали весь день. Среди дня прибежал политрук и куда-то вызвал Козлова и весь комсомольский расчет. В это время пошел дождь. Григорий забрался под густую ель и задремал. Разбудил его крикливый голос комиссара батальона. Комиссар начал проявлять себя в пути. Тощий, узколицый и истеричный, он появлялся то тут, то там верхом на лошади и мучил красноармейцев глупыми распоряжениями: то подгонял отстающих, то заставлял окапываться на привалах, а когда окопы бывали готовы, переводил на новое место, Теперь комиссар нервничал, давая какие-то инструкции комсомольцам, Григорий не стал слушать и заснул опять. Окончательно проснулся он, когда Козлов потянул его за ногу.

— Иди-ка сюда скорей, — шептал таинственно комсорг.

Григорий с трудом открыл глаза и вылез из чащи. Лицо у Козлова было торжественное. Когда отошли за густой ельник, Козлов достал из кармана листовку.

— Немцы разбросали, комиссар совсем распсиховался: посылал нас собирать. Читать, конечно, запретили, а я одну спрятал. Надо скорее прочесть и закопать.

Григорий жадно прочел неотчетливо напечатанный оттиск. Сын Сталина попал к немцам и призывал красноармейцев переходить. Писалось о хороших условиях жизни в плену, о сытном пайке. В конце листовки был пропуск на русском и немецком языках. Ни слова о самом главном: о будущем России и о борьбе с большевиками.

— Сына Сталина не тронули…, значит и нам нечего бояться, — сказал Козлов, комкая листовку, но и в его голосе было сомнение и разочарование. Ушли разными путями, закопав листовку.

— Слышишь, никому ни слова, — попросил Козлов на прощание, — мы с тобой друг дружку понимаем.

А как же Крестовый поход? — думал Григорий, — ведь даже Козлову, и тому нужен призыв к борьбе, а не только обещание хорошего пайка.

Настроение Григория резко упало и только мысль о том, что хуже большевизма все равно ничего не будет, несколько его успокоила.

Больше недели дивизия шла зигзагами по тридцать-сорок километров в ночь. Это начинало казаться бессмысленным. Часто встречали собственные полки, шедшие навстречу. Очевидно, начальство хотело сбить с толку разведку противника. Нервозность комиссара батальона возрастала.

Однажды под утро остановившийся на дневку батальон подняли. Дали концентратов гречневой каши и по банке американских консервов. Подносчиков нагрузили максимальным запасом мин. Тихо двинулись между мокрых от росы кустов и вышли на грязную от вчерашнего дождя дорогу. Лес делался мельче и мельче, опушка должна была быть недалеко. Свернули с дороги в моховое болото и устроили привал между мягкими, как толстый ворсистый ковер, кочками. Григорий выбрал место посуше и лег ногами на ствол миномета, плечом на кочку. Было очень тихо. Небо постепенно белело. Туман поднялся от земли и повис между кустами. Скорей бы начиналось, — вяло думал Григорий. Туляк повернул к нему посеревшее лицо и прошептал:

— Бой будет. В случае потерь наедимся досыта. Ребята рассказывали, что раз во время наступлений только четверть роты уцелело, а привезли на всех макарон с мясом, так наелись и в котелки еще взяли.

Григорий задремал. Сквозь сон он услышал, как запел жаворонок, потом в глаза ему ударил красный луч восходящего солнца, потом… вдруг что-то началось. Григорий не сразу понял, что именно. Когда он открыл глаза, то кругом него сидели заспанные, обескураженные красноармейцы. Воздух над головой напряженно гудел. Там летало что-то тяжелое, захлебывающееся, непрерывное. Григорий слышал и гул залпов, и гул разрывов, и оба гула сливались вместе и нельзя было отличить залпы от разрывов и разрывы от залпов. Но самым страшным и неожиданным было сотрясение воздуха над головой. В нас ли или мы? — было первой мыслью Григория, потом захотелось вскочить и начать что-то делать, но никаких приказаний не было. Постепенно все пришли в себя и поняли, что никакой катастрофы не произошло, а идет чудовищная артиллерийская подготовка, и после нее будет попытка прорыва немецкого фронта. Два часа сотрясался воздух, затем сразу наступила тишина. В ушах звенело. Всё кругом казалось не таким, каким было только что, когда гул канонады господствовал над всем. Красноармейцы невольно встали. Где-то недалеко, но очень тихо послышалось ура.

— Стройся!

Мелькнул комиссар на своей лошади, истерично крикнул и исчез. Григорий взвалил ствол на плечи и пошел. Между кустов мелькали сосредоточенные и напряженые лица. Вышли на вчерашнюю грязную дорогу и пошли по ней, скользя и спотыкаясь. Вот она опушка. За опушкой овраг и крутая гора. На горе серые русские шинели, под горой повозка. Колеса застряли в песке маленького ручейка. Скорее на гору! У гребня на тропинке незнакомый старшина.

— Идите прямо; с боков много немецких мин.