Чтение онлайн

…Белое бесконечное озеро искрилось ледяными блестками. Николай шел ровно. Григорий покосился на спокойное лицо товарища и почувствовал досаду на свою собственную слабость. Надо ее преодолеть, надо забыть про усталость и идти зная, что впереди свет,; Чем больше усталость, чем сильнее слабость, тем ближе к свету… Пустой и холодной бесконечности нет, вернее, ее можно преодолеть, как можно преодолеть страх и усталость. Николай сумел преодолеть страх и усталость. Он идет ровно и методически, не замечая окружающего… вперед, всё время вперед. Дорога начнет отделяться от земли, а он будет идти — раз, два. А ужас останется внизу, а кругом пустоты не будет, а будет свет. Только надо преодолеть…

Но разбухшие от воды ноги не хотели идти, и Григорий начал отставать. Николай ушел и поднялся вверх. След его ног засветился высоко в небе, как след трассирующих снарядов. А он ушел… ушел, а Григорий остался и не мог больше идти. Ужас опять охватил его. Он собрал силы и закричал: Коля, Коля! Подожди. Я хочу с тобой, подожди! Но Николай не отозвался, а ноги разбухли от воды и неудержимо тянули вниз.

Плечо болело и постепенно тоже стало мокнуть и разбухать, как ноги. Давящий мрак навалился на Григория и не было нигде никакого света. Только темнота и сырость. Григорий испугался пустоты и одиночества, хотел закричать еще раз Николаю, но язык разбух от воды и не поворачивался. Катя! Помоги мне, Катя! — застонал Григорий и проснулся.

Иней блестел на подернутой тончайшей паутиной льда земле. Небо почти очистилось и на далеком горизонте ясно виднелась красноватая полоса зари. Тело оцепенело. Этак и замерзнуть можно! Григорий вскочил и, преодолевая дрожь, стал размахивать руками, чтобы согреться.

— Поднимайся! —. раздалась впереди негромкая команда.

Серые съеженные тени в мокрых шинелях неуклюже поднялись и побрели нетвердой, шатающейся походкой, хлюпая по грязи, через бесконечное, вытоптанное поле. Скорее бы дойти и окопаться! — думал Григорий.

Этап шел уже несколько дней. На ночь заключенных загоняли в колхозные сараи или окружали собаками и заставляли спать на голой земле.

Николай ослабел. Впереди колыхались головы заключенных, по бокам нервно тявкали собаки и гортанно кричали конвоиры-казахи. Время от времени сзади хлопали выстрелы — это пристреливали отстающих. Николай натолкнулся на присевшего на корточки человека. Раздался стон и бессвязная брань… Больные дизентерией не имели права отойти в сторону, не могли отстать. Они могли сесть среди толпы, на дороге, и вскочить когда подходил конец колонны. За последним рядом была смерть. Этап шел, оставляя за собой грязь, смрад и окровавленные тела.

В 1930 году, когда мы шли с Григорием по озеру, было легче, — думал Николай, — тогда был мороз, ровный наст, дорога и мы вдвоем. Этан растянулся, мы были одни и не боялись, что нас пристрелят. Опять выстрел! Как часто сегодня… Надо идти ровно, не сбиваясь. Как замерзшие комья грязи режут ноги! Тряпки совсем порвались… тогда мы шли в валенках. Григорий сначала на меня злился, не знал, что я молчал потому, что молился, повторял всенощную, а он не верил в Бога и злился на меня и на пустоту в своей собственной душе. А потом он поверил, через два дня. Мы пилили в лесу и не могли выполнить урока, сели, и когда я снова встал, то думал, что Григорий замерз. А он как раз тогда и поверил — не мог больше бороться с ужасом, смирился и поверил. Страх сломил гордость и не стало преграды между ним и верой. Kaк хорошо это было… Григорий страдал не напрасно. А мученики сами шли на страдание. Я бы побоялся… Господи, помоги, укрепи, ведь можно же преодолеть… не замечать ни колыхающихся голов, ни конвоиров, ни мглы. Неба не видно и кругом мгла. Вся земля, весь мир окутан мглой, тяжелой, липкой… Немцы не победили. Уже год идет война… Может быть, они не лучше, может быть, весь мир погружается во мглу? Если преодолеть, пересилить себя, не видеть окружающего, можно прорвать мглу и победить, здесь, сейчас победить! Только не замечать, что комья режут ноги и голова кружится. Сначала идти, перестав чувствовать, потом оторваться от этапа, опередить его и уйти. Внутри, в глубине души свет и его никто, никто не в силах погасить, и там, если прорвать мглу, тоже свет. Только сделать усилие и преодолеть. Что преодолеть? Что это значит? Я умру! Сейчас, в следующую минуту. О-о-о, как страшно! Скорей открыть глаза…

Головы колыхались. Их было много впереди, сбоку — без конца. Николай зажмурился и, как в детстве, когда видел страшные сны, стремглав полетел в пропасть. Сердце сжалось и заныло. Кто-то толкнул Николая сзади и выругался. Я, я действительно… там конвой… пристрелят! Николай съежился, собрал силы и догнал свой ряд. Ноги поднимались с трудом и казалось, что всё тело высохло и одеревенело. Я уже наполовину умер, я вне тела… нет, нет, нельзя от него оторваться! Как это так оторваться от тела? Нет, я не хочу, я не готов! Вечность и я… я совсем, совсем не готов к этому. Господи, как же теперь?

Мелкая, частая дрожь побежала по телу. Холодный пот выступил на лбу и Николай перестал верить, что в нем есть свет, что за темной мглой тоже свет и что он может быть, если не будет боли в ногах, не будет колыхающихся голов и гортанных криков. — Господи, я не достоин! Я хотел быть мучеником, а я — я просто несчастный, дрожащий, высохший. Я боюсь, боюсь себя, свой гордости, того, что я хотел спасать еще других. Господи милостив, буде мне грешному. Иисусе, Сыне Божий, помилуй нас! — Николай стал шопотом повторять молитву Иисусову. — Да, я сухой, черствый! Я хотел оставить стариков, хотел выжидать событий в лесу, хотел, как Сергий Радонежский, строить монастыри после освобождения России. Кто я? Все лучше — Григорий, мама, отец, Павел. Павел и Григорий пошли освобождать, а я… Господи, дай сил выдержать еще и искупить гордость, прорвать мглу. Это я-то… Как страшно. Господи, не надо!

Николай оглянулся, ожидая откуда-то помощи. Справа от дороги остановился конвоир, повернулся спиной к ветру и стал закуривать. Ветер прижал шинель под колена, спичка, зажатая в ладони, осветила твердую линию широких скул. — Господи, прости меня! Почему я так гордился? Может быть, этот темный монгол лучше меня, может быть, он любит своих детей, кормит их? А я никого во всю жизнь не кормил, всегда был только липшей тяжестью для отца. Он такой старый, дряхлый, жалкий. Господи!

Николай закрыл лицо и стал молиться так, как не молился всю жизнь. А голова кружилась сильнее и сильнее, в глазах колыхались черные круги медленно и важно, как мантии монахов во время уставных поклонов. Из этих кругов ясно вырисовывалась книга Исаака Сирианина, страница, написанная крупным шрифтом. Николай читал ее перед арестом и его поразил один текст: «Умудрись в основание шествия своего полагать страх Божий, и в немного дней, не делая кружений на пути, будешь у врат Царствия». — Слава Тебе, Господи. это ведь про этап — он может стать шествием, если положиться на волю Божию. Не поздно, не поздно, еще немного — и Господь спасет!

Слабость всё больше охватывала тело, но ужас проходил и, наконец, осталась одна слабость и желание отдыха. Кто-то сильно толкнул Николая. Он приоткрыл глаза, только приоткрыл потому, что веки были тяжелые и не слушались. Николаю показалось, что слева и справа тени заключенных обгоняют его, но ой тоже еще шел. — Надо идти, надо идти — ровно к методично, как тогда на озере, но только не преодолевать самому, а как Милость Божия… Господь может всё, не я, а… Можно идти одному по белому ровному озеру, перестать чувствовать раны на ногах, шагать, шагать, согреваясь внутренним теплом. Надо всех пожалеть, только жалость согревает. Господи, дай сил преодолеть слабость! Это от холода и от того, что нельзя отдохнуть на привале. Холодно…

Снова мелкая дрожь затрясла Николая. Голова начала так кружиться, что Николай собрал все силы, пришел в себя и снова увидел, что тени заключенных обгоняют его, но он уже не понял значения этого. — Господь поможет — я догоню всех этих несчастных и конвоира, который закуривал, ему ведь тоже страшно и холодно… А дорога начнет отделяться от земли… выше, выше, надо собрать все силы. Впереди свет и покой… вечный покой. Как хочется покоя и отдыха! Если лечь и не обращать ни на кого внимания… Почему они толкаются, почему кричит гортанный голос? Не надо ничего замечать, можно лежать и верить, что идешь вперед и вверх… еще одно усилие, а там свет…

Николай почувствовал удар прикладом в спину и услышал визгливый лай собаки. — Нет, я не дам им отвлечь себя, нет… ноги уже перестали чувствовать боль. Да, я уже обогнал всех и впереди нет колыхающихся голов заключенных. Почему они не колышутся, почему, вместо них, обледенелые комья грязи совсем близко перед глазами? Они режут лицо… Это ничего, надо сделать только последнее усилие и оторваться от земли, стать точкой, капелькой света. Где отец, мать?… Григорий? Дорога должна отделиться от земли и там вечный покой и свет… ослепительно яркий свет, как молния…