Россия за Сталина! 60 лет без Вождя
Шрифт:
«Максимум в десять лет мы должны пробежать то расстояние, на которое мы отстали от передовых стран капитализма. Для этого у нас есть все «объективные» возможности. Не хватает только уменья использовать по-настоящему эти возможности. А это зависит от нас. Только от нас!..»?
Думаю – да, он был прав!
А закончил Сталин свою речь словами, опять-таки, историческими, крылатыми:
«Говорят, что трудно овладеть техникой. Неверно! Нет таких крепостей, которых большевики не могли бы взять. Мы решили ряд труднейших задач. Мы свергли капитализм. Мы взяли власть. Мы построили крупнейшую социалистическую индустрию. Мы повернули середняка на путь социализма. Самое важное с точки зрения строительства мы уже сделали. Нам осталось немного: изучить технику, овладеть наукой. И когда мы сделаем это, у нас пойдут такие темпы, о которых сейчас мы не смеем и мечтать.
И мы это сделаем, если захотим этого по-настоящему!»
Конечно, то, о чем Сталин говорил в начале 1931 года как о факте, в то время и даже через год-два фактом не было.
Однако нельзя сказать, что Сталин обманывал себя и страну, что он выдавал желаемое за действительное… Он просто заглянул в то очень близкое будущее, которое мало кто тогда мог разглядеть.
В 1931 году заглянул в будущий СССР, ну, этак 1939 года.
Ведь Сталин это умел – видеть будущее!
Выступая 3 июля 1941 года по радио, он сказал:
«Товарищи! Наши силы неисчислимы. Зазнавшийся враг должен будет скоро убедиться в этом…»
6 ноября 1941 года он закончил свое выступление на торжественном заседании Московского Совета по поводу 24-й годовщины Октября знаменитыми словами:
«Наше дело правое – победа будет за нами!»
Да, и на этот раз то, что Сталин говорил летом и осенью 1941 года, даже через год, фактом не стало.
Но ведь оно стало фактом!
Пусть и лишь через три с лишним года…
Вот так и в 1931 году Сталин шагнул немного дальше реальности.
Но шагнул он не в химеру, не в утопию, в будущую реальность ! Тем он всегда и был силен.
Кризисный 1933 год остался позади, и уже с 1934 года общественная температура стала быстро падать. Россия переболела отсталостью и теперь набирала темпы.
Представим себе стройку…
Строится грандиозное здание – котлован, грязь, леса, строительные материалы, все еще неопределенно, серо и продуваемо ветрами.
Но вот сняты леса, уложены плитки тротуара, высажен молодой парк, и весь замысел открывается во всей силе реального его воплощения.
И все радуются и восхищаются, забыв о былых проблемах, о неудобствах, о строительной грязи и мусоре…
Но радуется ли сам архитектор, если он ранее слышал так много невеселого, злобного и в свой адрес, и в адрес его замысла, верность которого у него не вызывала сомнений с самого начала ?
Он-то, вне сомнений, удовлетворен…
Но рад ли?
Что ж, радость, оказывается, давно съела борьба.
Ведь бывает и так…
Вот и у Сталина, как я понимаю, на фоне нарастающих успехов 30-х годов с годами возрастало чувство законного удовлетворения сделанным, но чувство радости от сделанного он испытывал все реже…
Очень уж тяжелой и утомительной оказалась его борьба за Дело против тех, кто ему мешал.
ПОСЛЕ смерти Ленина Сталин сравнивал его с горным орлом. Думаю, это сравнение пришло ему на ум в том числе и потому, что Сталин сам, скорее всего, внутренне отождествлял себя с орлом – птицей не просто большого полета, а – одинокого полета.
При этом Сталин не был индивидуалистом. Он мог быть, особенно в молодые годы, когда положение «не обязывало», даже душой компании!
Даже в зрелости был отличным собеседником…
Но крупная личность всегда готова к одиночеству уже потому, что далеко не всегда, с одной стороны, она сталкивается с пониманием (а тогда есть ли нужда в общении?).
С другой же стороны, незаурядному человеку не скучно и наедине с самим собой.
К тому же готовность к духовному одиночеству не могла дополнительно не развиться и окрепнуть у Сталина как во время нескольких одиночных заключений, так и в период туруханской ссылки, где способность к постоянному внутреннему общению и согласию с самим собой оказывалась залогом сохранения духовного здоровья.
Впрочем, готовность и склонность – вещи разные. Готовность была воспитана обстоятельствами, склонности же не было.
При всем при том в жизни зрелого Сталина-политика, то есть после 1917 года, уже, казалось бы, не было места для большой дружбы, зарождающейся в юные годы.
Но друг, и друг большой, искренний, понимающий, у Сталина долгие годы был – Киров.
Только над Кировым Сталин мог беззлобно подтрунивать, получая в ответ такую же товарищескую ироничную, но беззлобную ответную реакцию.
Дружил Сталин с «Артемом» – Федором Андреевичем Сергеевым (1883–1921).
Артем был человеком не только выдающейся, но и бурной судьбы… Родом крестьянин, в 1901 году он одновременно стал членом РСДРП и студентом Московского Высшего технического училища. Потом – арест, тюрьма, эмиграция в Париж, возвращение в Россию, руководство декабрьским восстанием 1905 года в Харькове…
После поражения восстания – харьковская тюрьма, побег… Партийная работа на Урале… Пермская тюрьма, пожизненная ссылка в Сибирь, побег в Корею…
С 1910 года – Китай, Австралия, работа грузчиком в порту, батраком, революционная работа…
В 1917 году возвращение в Россию, в Харьков, и руководящая работа на Украине – партийная, советская, военная…
Сталин и Артем познакомились еще в 1906 году – на IV съезде партии, но начали сближаться лишь с июля 1917 года – развитию дружбы до революции помешали аресты, тюрьмы, ссылки… Зато на фронтах Гражданской войны они подружились крепко – это была классическая фронтовая дружба двух могучих духом (Артем был могуч и физически) мужчин.
Вместе были в Царицыне, жили в одном вагоне.
24 июля 1921 года Артем, председатель ЦК Всероссийского союза горнорабочих, погиб во время испытания аэровагона. Когда знавший Артема тоже по Гражданской войне Буденный вздохнул – мол, какая нелепая случайность, Сталин заметил, что, если у «случайности» имеются политические последствия, к ней не мешает присмотреться внимательнее…
Сталин был, конечно, прав.
А его отношение к Артему лучше всего проявилось в том, что он взял в семью сына Артема – тоже Артема.
Генерал-майор артиллерии Артем Федорович Сергеев, родившийся 5 марта 1921 года (ровно за 32 года до смерти Сталина), прожил жизнь достойно, но для истории ценен прежде всего тем, что сказал о Сталине то, что, кроме него, в нынешние антисталинские времена не смог сказать никто.
В том числе и так:«С самого начала, как я себя помню осознанно, я помню и его, и к нему самое высокое уважение. Казалось, это самый умный, самый справедливый, самый интересный и даже самый добрый, хотя в каких-то вопросах строгий, но добрый и ласковый человек…»
Свидетельства Артема Федоровича Сергеева исторически бесценны – оценивать иначе их невозможно. Вот, например, он вспоминает, как он и сын Сталина Василий посмотрели спектакль по пьесе Булгакова «Дни Турбиных» и не смогли толком объяснить Сталину, о чем пьеса – мол, «там война, а красных нет, одни белые, но почему-то они воюют», а с кем – не ясно.
То, как Сергеев передает разъяснение Сталина, вне сомнений, точно. А при этом имеет важнейшее значение для верного понимания Сталина.
«Ведь красные и белые, – сказал тогда Сталин, – это только самые крайности. А между красными и белыми большая полоса от почти красного до почти белого. Так вот, люди, которые там воюют, одни очень белые, другие чуть-чуть розоватые, но не красные. А сойтись друг с другом не могут, потому и воюют. Никогда не думай, что можно разделить людей на чисто красных и чисто белых. Это только руководители, наиболее грамотные, сознательные люди. А масса идет за теми или за другими, часто путается и идет не туда, куда нужно идти…»
Подобные слова невозможны из уст тирана, диктатора… Это – мысли и чувства великого вождя-гуманиста!
31 августа 1929 года Сталин, будучи в «отпуску», пишет с Кавказа Председателю Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ) Валериану Куйбышеву письмо, где поминает проблемы Днепростроя, «Царицынского» (хотя с 1925 года Царицын стал Сталинградом) тракторного завода, и спрашивает:
«Как твои дела? Слышал, что Томский (тогда – председатель ВЦСПС. – С.К. ) собирается обидеть тебя. Злой он человек и не всегда чистоплотный. Мне кажется, что он не прав. Читал твой доклад о рационализации. Доклад подходящий. Чего еще требует от тебя Томский?..»
Интонации этого письма, как, впрочем, и любого другого сталинского письма, и личного, и «лично-делового», показывают нам человека большой души. И это при том, что отношения Сталина с Куйбышевым не были такими уж теплыми – они не очень тесно пересекались на путях революционной работы и Гражданской войны.
А вот письма Сталина Молотову – теплы и товарищески. Хотя и тут видна чертовски привлекательная душевная динамика!
Еще в 1925 году Сталин начинает письма с официального «т. (или – тов.) Молотов».