Россия за Сталина! 60 лет без Вождя
Шрифт:
В этом вроде бы мелком эпизоде эпохи отразилось сразу многое, но я отмечу сейчас только то, что злая и не очень пристойная по форме реплика Радека достаточно верно отражала отношения Сталина и Ворошилова в том смысле, что они были действительно очень близкими. Они знали друг друга еще со времен дореволюционных партийных съездов, а в Гражданскую немало вместе повоевали.
Но «задницей» у Сталина Ворошилов (как и вообще никто) не был. Сталин подобных отношений не то что не терпел, они для Сталина были просто невозможны.
А вот Троцкий «задниц» имел немало.
Немало людей на этом и сгорело.
Тогда обычным было обращение на «ты» – это была старая партийная традиция. Обратился так к Сталину и его уже бывший соратник Томский в своем предсмертном письме от 22 августа 1936 года…
Я приведу это письмо, полное исправлений, по автографу, с сохранением орфографии:
«Дорогой тов. Сталин!
Ознакомившись с закрытым письмом ЦК о террористической деятельности Троцкого – Зиновьева и Ко считаю невозможным пройти мимо упоминания моего имени в каком бы то ни было контексте с этой контр-революционной фашистской сволочью.
Я понимаю, что сам факт что эти гады упоминают мое имя как своего возможного союзника не случаен, он вытекает из моей величайшей ошибки, борьбы против ЦК и его правильной линии, резких и грубых нападок на руководство и тебя как олицетворение этой линии и партийной воли. Политика имеет свою очень суровую логику и ясно, что все враги партии, все твои враги, по-своему расценивали смысл и результаты этой борьбы в поисках возможных своих союзников.
Так стало быть нужно. Я ухожу. Желаю партии и всем вам новых великих побед!
22/VIII 1936
Болшево
М. Томский
P.S. Вспомни наш разговор в 1928 ночью. Не принимай в серьез того, что я тогда сболтнул – я глубо[ко] в этом раскаивался всегда. Но переубедить тебя не мог, ибо ведь ты бы мне не поверил. Если ты захочешь знать, кто те люди, которые толкали меня на путь правой оппозиции в Мае 1928 г., – спроси мою жену лично, только тебе она их назовет.
М. Томский ».
Такой вот документ эпохи…
Одно это письмо показывает и доказывает широкий руководящий заговор против не просто Сталина, а против линии Сталина!
Правильной линии – что Томский понял слишком поздно, не тогда, когда шел бой за правильную линию…
Напомню, что Михаил Томский (1880–1936), член РСДРП (б) с 1904 года, с 1922 по 1930 год член Политбюро ЦК, выступал против сворачивания НЭПа и ускоренной индустриализации и коллективизации. С мая 1932 года заведовал Объединенным государственным издательством (ОГИЗ), в 1934 году был переведен из членов в кандидаты в члены ЦК, а в августе 1936 года застрелился.
Томский написал все, что он написал, перед смертью, когда если и лгут, то – не так и не в том. И он в ясном уме оценивал Троцкого, Зиновьева и их подельников как гадов и контрреволюционную фашистскую сволочь!
Так как в свете этой оценки выглядят все хрущевские и последующие утверждения о якобы «невиновности» «жертв сталинского террора против старых большевиков-ленинцев»?
Но ведь это не все!
Интересно, как бы повел себя «невинный» Томский, если бы в тот период его деятельности, который он сам оценивает как борьбу против ЦК и его правильной линии, как резкие и грубые нападки на Сталина – олицетворение верной линии и партийной воли, вся эта контрреволюционная фашистская сволочь совершила переворот, убила Сталина, а потом предложила Томскому союз?
Отверг бы он такое предложение?
А?
Вот о чем всегда «забывают» те, кто обвиняет Сталина в грехах «тиранического» террора, якобы не имевшего под собой никаких реальных оснований. Но Томский, стоя одной ногой в гробу, подтверждает и прямо, и косвенно: были, были основания…
Были!
К тому же Томский не пал лишь жертвой обстоятельств и той суровой политической логики, о которой писал. Томский был прямо причастен к антипартийному заговору, но не захотел окончательно падать при жизни.
Недаром Хрущев, современник тех событий, реабилитировать Томского не рискнул, это сделали лишь горбачевцы в 1988 году.
КАК МНОГО было сказано о якобы подозрительности Сталина, а ведь надо говорить о, скорее, его доверчивости на протяжении многих лет, резервы которой постепенно, да, исчерпывались, потому что очень уж многие из старых товарищей по партии оказались недостойны доверия Сталина и страны.
Вспомним профессора Академии имени Фрунзе, бывшего царского полковника Какурина, который в 1930 году после ареста показал, что Тухачевский, тогда командовавший войсками Ленинградского военного округа, готовит военный переворот.
Как поступил тогда Сталин?
Он, будучи на «отдыхе» на юге, внимательно изучил показания Какурина и второго арестованного профессора Академии им. Фрунзе – Троицкого. Затем 24 сентября 1930 года обратился к Орджоникидзе.
Думаю, наиболее верным будет просто привести соответствующую часть письма Сталина Орджоникидзе:«Прочти-ка поскорее показания Какурина – Троицкого и подумай о мерах ликвидации этого неприятного дела. Материал этот, как видишь, сугубо секретный: о нем знает Молотов, я, а теперь будешь знать и ты. Не знаю, известно ли Климу (Ворошилову. – С.К .) об этом. Стало быть, Тухачевский оказался в плену у антисоветских элементов и был сугубо обработан тоже антисоветскими элементами из рядов правых. Так выходит по материалам. Возможно ли это? Конечно, возможно, раз оно не исключено…»
Как видим, Сталин осторожен. Он пока не утверждает, а предполагает. И далее рассуждает:
«Видимо, правые готовы идти даже на военную диктатуру, лишь бы избавиться от ЦК, от колхозов и совхозов, от большевистских темпов развития индустрии. Как видишь, показания Орлова (командующий Морскими силами Черного моря, с июля 1931 года – начальник Морских сил РККА, с 1937 года замнаркома обороны, репрессирован. – С.К. ) и Смирнова (крупный флотский и армейский политработник, в 1937 году начальник ПУ РККА и замнаркома обороны, репрессирован. – С.К. ) (об аресте Политбюро) и показания Какурина и Троицкого (о планах и «концепциях» Тухачевского) имеют своим источником одну и ту же питательную среду – лагерь правых. Эти господа хотели, очевидно, поставить военных людей Кондратьевым-Громанам-Сухановым. Кондратьевско-сухановско-бухаринская партия – таков баланс. Ну и дела…»
Будущие события показали, что Сталин ошибался в одном – «военные люди» вроде Тухачевского были не прочь от того, чтобы играть в стране роль не «штыка» правых, а роль «первых скрипок» (недаром Тухачевский любил их делать).
Заканчивал Сталин письмо так:
«Покончить с этим делом обычным порядком (немедленный арест и пр.) нельзя. Нужно хорошенько обдумать это дело. Лучше бы отложить решение вопроса, поставленного в записке Менжинского (председатель ОГПУ. – С.К. ), до середины октября, когда мы все будем в сборе.
Поговори об этом с Молотовым, когда будешь в Москве».
В октябре Сталин вернулся в Москву и вместе с Орджоникидзе и Ворошиловым провел очную ставку с Какуриным и Троицким, где те подтвердили свои показания.
Затем Сталиным были опрошены Гамарник – тогдашний начальник Политуправления РККА, командующий войсками Украинского военного округа Якир и заместитель командующего войсками Украинского военного округа Дубовой (все – будущие участники заговора Тухачевского). Их спросили – надо ли арестовать Тухачевского как врага? Все трое, естественно, заявили в один голос, что это, мол, какое-то недоразумение…
И 23 октября 1930 года Сталин сообщает уехавшему в «отпуск» Молотову:
«Вячеслав!
1) Посылаю тебе два сообщения Резникова (в 1930 г. слушатель Ин-та красной профессуры. – С.К. ) об антипартийной (по сути дела, правоуклонистской) фракционной группировке Сырцова – Ломинадзе. Невообразимая гнусность. Все данные говорят о том, что сообщения Резникова соответствуют действительности. Играли в переворот, играли в Политбюро и дошли до полного падения.
2) Что касается дела Тухачевского, то последний оказался чистым на все 100 %. Это очень хорошо.
3) Дела у нас идут более или менее неплохо…
Как твои дела? Жму руку.
Сталин».