Чтение онлайн

Британские американские и вест-индские колонии никогда не имели над собой такого близкого бюрократического контроля, как тот, который Габсбурги ввели в Латинской Америке в шестнадцатом и семнадцатом веках. Английские колонии, где не было золота и серебра, рассматривались как менее заслуживающие внимания короны и изначально имели гораздо меньше возможностей оплачивать имперскую бюрократическую машину. Различия между системами управления в самих метрополиях также были очень важны. В средние века и Испанское, и Английское королевства были феодальными государствами, в которых королевская власть была относительно слабой. Однако в шестнадцатом и семнадцатом веках, когда испанские короли создали «абсолютную» монархию, английские не смогли этого сделать. Если бы Стюарты37 преуспели в своей борьбе с парламентом, они, без сомнения, попытались бы консолидировать королевскую власть и в колониях. В 1680-х годах Джеймс II даже начал предпринимать определенные шаги в этом направле-нии^ но этот процесс был остановлен «Славной революцией». А когда в 1760-х годах в манере, типичной для империй эпохи упадка, имперский центр попробовал восстановить ускользнувшую от него в предыдущем столетии в руки колоний власть, это вызвало американское восстание. В ответ на американскую независимость Лондон усилил административный и финансовый контроль над остальными колониями. Но даже при этом в 1791 году Верхней и Нижней Канаде было предоставлено право иметь представительские ассамблеи. Большим уважением по-прежнему пользовались избранные законодательные учреждения вест-индских колоний. Насаждение в больших британских сообществах чисто авторитарного военного или бюрократического правления предполагалось неприемлемым. Эта позиция была значительным шагом к полному колониальному самоуправлению, установившемуся в 1840-х годах, но едва ли полным переходом к нему Но в конце концов право белых мужчин протестантского вероисповедания на самоуправление было распространено на все владения короны.

Стюарты - королевская династия в Шотландии (1371-1714) и Англии (1603-1649, 1660-1714).

Контраст между отсталой и периферийной Россией и могущественной Британией, находившейся в центре современной экономической жизни, действительно имел место. История Британской империи была одновременно и больше, и меньше, чем история британской индустриальной и финансовой мощи, но как бы то ни было обе империи тесно связаны между собой, и расцвет и упадок Британской империи должен рассматриваться в контексте возникновения современной мировой капиталистической экономики, И акцентировать в этом контексте недораз- витость и периферииность России было бы явным преувеличением. Сильнейшие различия, появившиеся после 1945 года между первым и третьим мирами, следует с большими предосторожностями прикладывать к Европе до 1914 года. В викторианскую эпоху большая часть европейского континента лучше всего описывается понятием «второй мир». Сюда входили не только Южная, Восточная и Центральная Европа, но также Ирландия и Скандинавия. Россия была одним из беднейших (население) и мощнейших (государство) членов этой группы.

Тем не менее, хотя Россия во многих секторах экономики была развита сильнее, чем, например, британская Индия, во многих аспектах ее уместней сравнивать именно с британской Индией, чем с самой Британией, В обоих случаях европейская элита правила массой крестьян, чья культура была для нее чуждой и местами абсолютно непостижимой, а «варварство» и постоянная готовность к возмущению внушали элитам страх. Жесткие полицейские режимы, не всегда озабоченные соблюдением прекраснодушных законов, были одним из следствий этого. Но таким же следствием зачастую оказывалась романтизация и идеализация простого крестьянина. Западный человек, имея под рукой все блага современной цивилизации, всегда испытывал некоторые сомнения по поводу правильности созданного им мира и прежде всего - своего в нем положения. Эти сомнения порой находили выход в идиллических представлениях о благородном дикаре, а это вовсе не обязательно означает, что они были слабо обоснованы или что восхищение простым крестьянином или воином и его взглядом на мир не было искренним и гуманным.

Однако в этом и многих других отношениях британская Индия была бледным подобием царской России. Восхищение, которое британский офицер мог испытывать по отношению к своим индийским войскам, было гораздо менее глубоким и сложным, чем идеализированное представление русского дворянина о крестьянах одной с ним этнической и религиозной группы. Его восхищение «простым народом» соединяло в себе глубокие чувства консерватизма, русского национализма, неуверенности в собственном положении и оскорбленной гордости. В любом случае русская элита неизбежно была более тесно связана со своей страной, чем британцы с Индией. Даже британского администратора или армейского офицера в конце службы ожидала пенсия или пансион где-нибудь в Челтенхэме. Большую часть своего пребывания в Индии британцы содержали там относительно небольшую профессиональную армию, набранную среди «воинственных народностей» и идеально подходящую для проведения внутренних репрессий (хотя во время обеих мировых войн британцы провели массовые дополнительные наборы в Индии). Тогда как русским царям, вынужденным мобилизовать все местные ресурсы для ответа на вызовы, брошенные мировыми лидирующими державами, пришлось после 1874 года ввести обязательную воинскую повинность со всеми вытекающими отсюда угрозами внутреннему порядку. Прежде всего разные уровни обязательств перед страной отражались в экономической политике. Британцы построили железные дороги и впечатляющую систему каналов и ирригации, но их вклад в развитие индийской тяжелой промышленности не был впечатляющим даже по стандартам царской России восемнадцатого века. В 1930-х годах Магараджа Мисо-разэ делал гораздо больше для развития индийского самолетостроения5 чем британцы. «Япония за десять лет инвестировала больше капитала в Манчуко30, чем Британия в Индию за два столетия», хотя не ясно, понравилась бы индийским националистам, критикующим Британию за отсутствие индустриальной политики, та цена, которую им пришлось бы заплатить за японский способ колониального развития.

Контраст между Российской империей, где метрополия и колония были слиты воедино, и Британской империей, где они были сильно разделены, кажется очевидным и неоспоримым. Океаны и (в небелых колониях) очевидные различия рас и культур отделяли Британию от ее заморских владений. На протяжении почти всей истории империи британские конституционные законы также проводили отчетливую границу между Соединенным Королевством и заморскими владениями короны, С самых первых дней империи англичане были в курсе римских прецедентов: слияние самоуправляемой метрополии с завоеванными территориями могли консолидировать империю, но -так безоговорочно считалось в Англии восемнадцатого века -привело к коррупции среди народа римской метрополии и к потере свободы. Во избежание искушений империи, деспотизма, восточной роскоши и коррупции в Англии будет собственное правительство, отдельное от правительств заморских владений.

Мисор (или Майсур) - в прошлом княжество, а ныне штат в составе современной Индии.

Государство во внутренней Маньчжурии, образованное Японией после ее захвата этой территории.

В 1880-х годах легко было представить себе несколько вариантов границ будущей Британии. Жалкий пессимист, которых, в сущности, в то время практически не существовало, мог представить Британию, уменьшенную до Англии и Уэльса. Фактически, в это время подавляющее большинство англичан было убеждено, что союз с Ирландией является необратимым fait accompli40, хотя меньшинство было готово предоставить ирландцам ограниченную автономию. Некоторые англичане верили, что будущее их страны - это федерация Большой Британии включающая белые заморские колонии. Для съежившейся Англии 2000 года большая часть этих предположений и перспектив кажется прихотливой игрой воображения, но они в свое время разделялись многими интеллигентными современниками, и от них нельзя отделаться с высокомерием исторической ретроспективы. География и расстояния всегда были против создания Большой Британии, так же как и нежелание англичан не в лучшую сторону изменять свое внутреннее устройство, чтобы приспособить его к нуждам империи. Но нельзя также недооценивать дарованное колониям в 1840-х годах право на самоуправление, которое образовало совершенно самостоятельные правительства и увеличивающуюся идентичность в колониях. Когда был введен принцип самоуправления, пароходы и телеграф еще не покорили расстояния и не сделали технически осуществимым некий вариант имперской федерации. Британия в апофеозе своего политического и экономического господства не слишком нуждалась в колониальной поддержке. Если бы вопрос о самоуправлении решался ближе к 1880-м годам, когда технологии и международное положение Британии сильно изменились, трудно представить себе, что Вестминстер не попытался бы соединить демократию в колониях с некими вариантами вышестоящих, хотя и ограниченных, общеимперских институтов. Вылились бы эти институты в двадцатом веке во что-нибудь, отличное от существующего Британского Содружества, неизвестно. Но если бы они были созданы, они неминуемо оставили бы свой след в позднейшей истории Британии и ее белых колоний.

Fait accompli (франц.) - свершившийся факт.

Наконец мы подошли к самому главному различию Британской и Российской империй: с одной стороны островная и морская держава, с другой - огромная материковая империя. Это различие не требует глубокого осмысления. Нет практически ни одного аспекта истории Англии и Британии, который не был бы напрямую связан с островным положением страны. Морская держава как в эпоху паруса, так и в эпоху угля или нефти располагает мобильностью и пластичностью, которые одновременно являются и силой, и слабостью.

С другой точки зрения, принадлежащей Сили и его последователям, истории Англии и империи не могут быть так сильно разделены. Родовое гнездо английской власти находилось в Юго-Восточной Англии, Оттуда она распространилась сначала по Британским островам, а впоследствии по всему миру. Англосаксонское королевство объединило Англию, добившись своей цели отчасти за счет эксплуатации и порабощения крестьян во имя королевской и аристократической власти и отчасти за счет территориальной экспансии. Такой процесс хорошо знаком историкам России. Это королевство затем было захвачено франко-нормандской аристократией, которая сама начала завоевание Ирландии в двенадцатом веке. Большая часть Ирландии стала частью империи, чьим геополитическим центром было Королевство Англия, а правителем - английский король. Но она едва ли была частью империи в современном британском понимании слова, поскольку сами англичане были подданными чужой космополитской аристократической элиты. Для русских это опять-таки очень знакомые вещи. На протяжении многих веков геополитическим центром их империи была Великороссия, а ее (империи) правителем - монарх этой территории. Но сам народ России^ большая часть которого были крепостными, едва ли может рассматриваться как правящая, доминирующая или привилегированная нация. Различие между понятиями «российский» (когда речь идет о государстве и монархе) и «русский» (когда говорится о человеке или культуре), если заглянуть подальше в прошлое, имеет свой эквивалент в английской истории.

Только к шестнадцатому веку англичане (элита и массы) сплотились в нацию благодаря общим протестантским ценностям, общему врагу - католической Испании, широко распространившейся грамотности и хорошо продуманной пропаганде и политике Тюдоров. В семнадцатом веке возникла английская империя в современном значении этого слова, и здесь важно запомнить, что империя в форме американских колоний и Ост-Индской компании появилась на много десятилетий раньше Великобритании - то есть союза Англии и Шотландии. Союз 1707 года был результатом трезвого расчета английской и шотландской элит. Присоединяя к себе Шотландию, англичане увеличивали свою относительную мощь в европейском балансе сил и исключали риск того, что Франция может получить в качестве сателлита управляемое Стюартами королевство на северной границе Англии. Шотландская элита со временем получила доступ к доходам и власти не только в Лондоне, но и во всей английской империи. Как это было принято в те времена, ни английское, ни шотландское население не спрашивали, хотят ли они этой сделки. Только в середине восемнадцатого века Глазго начал получать доходы от имперской торговли, а шотландская аристократическая и профессиональная элита стала собирать богатые урожаи в Вестминстере и колониальных правительствах. Однако со временем союз доказал свою состоятельность, став богатейшей и сильнейшей страной мира. Протестантство помогало консолидации союза, а победы и растущее благосостояние усиливали уверенность английских и шотландских протестантов в том, что Бог на стороне Британии, а ее конституционные институты - основа человеческого прогресса. Основной жертвой этого прогресса стал гэльский народ Северной и Западной Шотландии, чье общество и культура были уничтожены политическим союзом Южной Шотландии с Англией, а еще более - влиянием индустриальной революции в Южной Шотландии на ее горные районы. Как это бывает в заморских колониях (особенно в Латинской Америке), уничтожив гэльский мир с его сепаратистскими наклонностями, новая Шотландия присвоила себе некоторые черты его внешности как отличительные особенности шотландской идентичности.

В 1801 году еще более хитроумная сделка была заключена между британской и ирландской элитами. Ирландия вошла в состав Соединенного Королевства, Пока политика ограничивалась интересами элит, этот проект был вполне жизнеспособен. Но современный массовый национализм часто определяется религией и противопоставляет себя враждебному соседу или историческому угнетателю. Поэтому не вызывает удивления, что с всеобщим распространением грамотности и демократизации политики поднял голову антианглийский по сути и пропитанный духом католичества ирландский национализм. В 1914 году ирландцы были намного богаче, чем в 1801-м, -они находились примерно на одном уровне с испанцами итальянцами и финнами и были гораздо богаче греков, португальцев или венгров. Но в противоположность Шотландии Ирландия не стала одной из богатейших индустриальных держав мира. Находясь внутри союза, ирландцы сравнивали свое благосостояние с английским, а не с испанским. В этом свете и в отличие от Шотландии этот союз не был для них привлекательным, поскольку не принес впечатляющего экономического успеха. Более того, в 1845-1848 годах Ирландия пережила ужасный голод и последующую эмиграцию. Представляется маловероятным, что независимое правительство Ирландии смогло бы как-то смягчить эти несчастья, однако в этих несчастьях все равно обвиняли союз, причем в последующей националистической ретроспективе даже больше, чем во время самого Великого голода* География также играла свою роль в слабости союза. Находясь на крайнем западе Европы, отрезанная от континента Королевским флотом, Ирландия не могла иметь никакого другого угнетателя, кроме английского. Тогда как, например, польская ненависть к России могла смягчаться страхом перед Германией. Ирландцам в девятнадцатом веке некому было противопоставлять себя, кроме как англичанам, еще и потому, что их имперский сосед обладал также наиболее динамичной мировой экономикой и культурой. То, что Ирландия в противоположность Польше не стала ареной битвы соперничающих держав, было одним из преимуществ империи, которое, впрочем, у ирландцев, подобно большинству подданных современной империи, не вызывало особой благодарности. С другой стороны, реальная оценка огромной мощи Британии отдаляла в глазах многих ирландцев (и даже тех из них, кто горячо желал этой независимости) шансы на обретение Ирландией независимости от Лондона вплоть до 1914 года.

В одном ключевом аспекте географии положение Англии и России схоже. Обе они были приграничными государствами Европы, что привело к многочисленным последствиям в их истории, В эпоху огромного роста европейской мощи по сравнению с другими континентами именно пограничные европейские государства легче других могли распространить свое влияние вне границ Европы, Поэтому нельзя считать простым совпадением тот факт, что в девятнадцатом веке именно Британия и Россия владели крупнейшими в Европе неевропейскими империями. В девятнадцатом веке, по мере своего распространения по земному шару, эти две империи стали основными соперниками. Одним из результатов этого была знаменитая «большая игра» во внутренней Азии. Но при том, что великие пограничные империи активно соперничали вне Европы, внутри континента, где располагались их наиболее существенные интересы, они были естественными союзницами против возможной гегемонии любой континентальной державы. Этот естественный альянс был определяющим фактором поражения Наполеона. В двадцатом веке этот альянс возник снова перед лицом возможного господства Германии. Ла-Манш и необъятные пространства России были непреодолимыми препятствиями на пути любой державы, которая попыталась бы установить свое господство с позиции франко-германской базы, К тому же и Россия, и Британия могли мобилизовать против любой державы, угрожающей установить господство над Европой, ресурсы не только своих геополитически безопасных центральных регионов, но и неевропейских имперских периферий. Эти факторы имели решающее значение в Европе двадцатого века.