Чтение онлайн

– Что случилось? Говори сейчас же, – сразу подскочила ко мне мама.

Я молчала.

– Она лягушку фрейляйн за кофточку посадила, да еще сама брезгует лягушек брать, так Володиной рукой всунула, – сказала Таша.

Я не успела опомниться, как мама влепила мне пощечину, схватила за руку, с силой втолкнула в свою спальню и повернула ключ в двери.

– Нет, так оставить нельзя, – кричала она, разъярившись, – я ее сейчас выдеру, Ариша, наломай веток.

– Сейчас, бауня, – с готовностью последовал ответ.

Окна в спальне были открыты. Я стала вылезать в окно, зацепилась за гвоздь и, пока отцеплялась, слышала нянин голос. Слов я не разобрала, но, видимо, она отговаривала маму. Мамин крик разносился по всему дому.

– Тем хуже, что она в 12 лет такие гадости делает… Справлюсь, Ариша мне поможет, подержит ее…

Наконец я отцепилась, спрыгнула на землю и последнее, что услышала:

– Нашла палача! – сказала няня, выходя на балкон.

Согнувшись, я мчалась пулей прямо, не по тропке, через луг, через канавку и мимо овсов в лес. Пробежала насквозь ближний и спряталась в кустах оврага. Меня не столько пугал сам процесс порки, как казалось это позорным и унизительным, и Аришка, торжествуя, будет держать меня. Запрятавшись в кусты, я тяжело дышала. Тишина и какая-то своя, особая жизнь леса действовали успокаивающе. Пахло малиной, смородиной. Легкий ветерок шелестел листьями деревьев, точно они перешептывались друг с другом, а когда закинешь голову и посмотришь на верхушки, они кажутся совершенно неподвижными и так четко вырисовываются в голубом, начинающем слегка розоветь от вечерней зари небе. Здесь как-то все просто и тихо, впрочем, если вслушаться, лес полон своими таинственными шумами. Вот где-то близко вспорхнула небольшая птичка, вот упал отломившийся сучок, а вот прошлепала лягушка по дну оврага. Лягушка! Как могла я сделать такое, ведь это же издевательство над скромным, ни в чем не повинным человеком! А теперь струсила, сбежала от наказания. Нет, надо идти домой, а то мама еще больше раскипятится. Я медленно пошла по направлению к дому. Перебежав канавку, остановилась на горке и, спрятавшись в ветках большого клена, стала наблюдать за домом. Что-то никого не видно, меня не зовут, может, и не ищут.

Сколько времени я отсутствовала? Не больше часа. И вдруг я решила помолиться Богу. Сказать, чтобы я была религиозна, не могу. Но когда со мной случалось что-нибудь неприятное или страшное, я молилась Богу, думая исправить этим свои прегрешения. Так мы делали и в институте. В раннем детстве няня утром и вечером ставила нас на молитву, и мы повторяли за ней слова об «усопшем папе и братце Мишеньке» и просили здоровья «маме, Леле, Таше» – «и няне», всегда добавляла моя сестричка. А я любила попаясничать: вместо «Таше» говорила «Кабаташе», а после слов «сила и слава» добавляла «Софья Брониславна». Няня сердилась. В настоящее время она уже не руководила нашими молитвами. Чтобы меня не увидели, я подлезла под куст сирени, росший рядом с кленом, но спрятала только голову, как страус, и не заметила, что в просвете между ветками видны мои ноги в коричневых сандалиях. Их и заметила мама из окна своей спальни. Увидев меня молящейся, мама решила не подрывать во мне веру и отменила наказание.

Я долго не решалась войти в дом. Таша и няня ничего мне не сказали, а мама заставила просить прощения у фрейляйн Эльзы и строго добавила:

– Все будет зависеть от твоего дальнейшего поведения.

Мне стыдно было смотреть на всех и очень неприятно – на Аришку.

На другой день, когда мы с утра сели заниматься с немкой, то есть выполнять работу, заданную мне на лето, я проявила необычайное усердие и не хотела прекращать занятия, даже когда истекло назначенное время.

– Если вам нужно идти к Таше, – сказала я фрейляйн, – идите, пожалуйста, а мне разрешите еще пописать немного.

Внимательно посмотрев на меня, она разрешила. Усердие мое продолжалось и в следующие дни. Таким образом, к 1 августа вся работа была закончена.

Воспользовавшись этим, немка попросила маму отпустить ее раньше – видно, здорово я ей досадила. Мама согласилась, но случай с «немочкой» она запомнила на всю жизнь и упрекала меня им даже тогда, когда я уже стала взрослой.

Проявив усердие, я не ограничилась немецким, а стала также читать то, что нам рекомендовали по-русски. «Гуттаперчевого мальчика» Григоровича нам мама прочла еще в прошлом году, и этот грустный рассказ произвел на нас с Ташей большое впечатление. Еще рекомендовалось «Детство Багрова-внука» Аксакова.

Мама абонировалась в Библиотеке Лидерта в Москве. Библиотека эта находилась где-то недалеко от дедушки Сергея, не то в Петровских линиях, не то в Пассаже, не помню. Я там иногда бывала с мамой и очень любила, когда она брала меня с собой. Первый раз, помню, я пришла в восторг от громадного количества книг – мне показалось, что там какой-то особый, очень приятный воздух, а библиотека, наверно, небольшая, в десять раз меньше наших районных, и пахло, как и всюду, книжной пылью. Но больше всего меня поразил невысокий человек, которого все звали Александр Иванович и который так быстро находил всем книги и столько помнил фамилий писателей и названий сочинений. Он мне казался феноменом. И не знала я тогда, что сама посвящу почти всю свою жизнь этой профессии.

Так вот, у Лидерта мама и взяла мне Аксакова. Книжка была очень толстая, в ней было два сочинения: «Семейная хроника» и «Детство Багрова-внука». Мама сказала:

– «Семейную хронику» можешь не читать, – потом добавила: – Ни к чему тебе ее читать, слышишь?

– Слышу, – сказала я и тут же подумала: «Обязательно прочту». <…>

Начинался вечер, липовая аллея была еще освещена заходящим солнцем, а от еловой аллеи тянуло прохладой, и там уже начинали сгущаться сумерки. Мы только что окончили игру, которая у нас называлась «закруживать». Одному из играющих повязывали глаза платком, и он должен был немножко покружиться, а потом идти прямо в любом направлении и отвечать на вопросы: где дом? где пруд? где деревня? и т. п. Мы устали, у всех немного кружилась голова, и мы сели на скамейку под самой раскидистой липой. Солнце исчезло как-то сразу, как будто утонуло в пруду за большим домом. И вдруг послышалось отдаленное мычание и блеяние – это пригнали скот на деревню. <…>

И вот уже осень. Опять институт. На этот раз со мной в классе остались Вера Куртенэр и Наташа Велихова. Я была очень довольна. <…>

Осенью я получила от Таши письмо, она писала, что к нам поступила Даша из деревни Маслово, которая должна была к нам прийти после летних работ. Она очень веселая и очень ей нравится, но совершенно неграмотная, и Таша взялась учить ее. «Она хорошо все понимает, – писала Таша, – только любит посмеяться. Букву „0“ она называет баранкой, а „Г“ – крючочком».

Когда я, приехав домой на Рождество, увидела Дашу, она мне тоже понравилась, и, пожалуй, с ней мы были дружнее всего; она была высокая, с черными, кудрявыми волосами, а в синих глазах ее всегда играли смешинки; она любила и понимала юмор и очень заразительно смеялась, причем, хохоча, как-то наклонялась и притоптывала ногой, глядя на нее, мы с Ташей тоже начинали хохотать. <…>

Последнюю зиму проводила моя сестрица дома, а на следующую осень она должна была ехать в институт. Когда кто-нибудь заговаривал об этом, я замечала в ее глазах испуг и тоску и всячески старалась уверить ее, что в институте весело и интересно.

Ранней весной у нас распространился слух, что в конце мая, к выпуску (это был уже второй выпуск с открытия), к нам в институт приедет вся царская фамилия. Все стали тщательно готовиться к этому чрезвычайному событию. На ходу подмазывали и подбеливали в зале и в коридорах, а старшеклассницы на уроках рукоделия и по вечерам шили полное приданое для большой куклы-институтки, которая предназначалась в подарок младшей государевой дочке Анастасии. Эта кукла с ее гардеробом нас всех очень интересовала, мы сами были не прочь поиграть в нее, но в класс, где готовились эти подарки, никого постороннего не пускали. В другом классе вязались рукавицы из разноцветного бисера наследнику. В каком случае жизни он мог их применить, для меня осталось загадкой. Когда на газонах нашего сада появились желтенькие цветочки мать-и-мачехи, которые мы все так любили, седьмушек освободили от уроков и заставили все цветы вырвать, а затем появились садовники и насажали уже распустившихся роз и других пышных садовых цветов. Но самый капитальный ремонт произвели в галерее. По всему фасаду здания, противоположного зданию с классами и дортуарами, выходящему в сад, шла широкая и длинная галерея, она вся была украшена колоннами, а в просветах, вверху, виднелись маленькие кругленькие окошки с толстыми стеклами. Прошел слух, что на галерее царскую фамилию будут угощать чаем. Вся эта суматоха нам очень нравилась, и, хотя мы ворчали на то, что нас задерживают, – шестушек обычно распускали в начале 1920-х чисел мая, а теперь раньше 1 июня домой не попадешь, – все же мы ждали какое-то интересное развлечение. Что же касается патриотических чувств, то классные дамы и, главным образом, начальница их старательно раздували. Они внушали нам, что государь – это что-то очень высокое, «помазанник Божий», почти святой.

В день приезда в Москву царской фамилии нас выстроили недалеко от института, они должны были проехать мимо. Уж сам выход из четырех стен на улицу нас радовал. Сначала было интересно: толпы народа, много военных, разряженные городовые очистили нам первые ряды. Но ждать пришлось долго – часа четыре, наверное, мы млели на жарком солнце. Вот когда захотелось в прохладный институт.

Но вот послышалось отдаленное «ура». Вдали показалась тройка, запряженная в карету типа ландо. Все семейство поместилось там. Царь, царица, четверо дочерей и наследник. Нас интересовали младшие дети. Мария и Анастасия были в белых платьях, с распущенными длинными волосами и с белыми бантами на голове. Проезжая мимо института, Анастасия показала на нас пальцем, и старшая, Ольга, отвела ее руку. «Ничего они не особенные, а такие же девочки, как и мы», – подумала я. Возвращаясь, думала с огорчением: «Так и забыла посмотреть, как классные дамы делали реверанс». Через день царь с царицей и со всеми пятью детьми должны были приехать к нам.