Чтение онлайн

– Сейчас мы идем ужинать, – быстро говорю я, – а потом пойдем в дортуар надевать «полупарад», я обязательно прибегу к тебе помочь одеться.

В дортуаре Таша ведет себя очень растерянно. Ведь как часто твердила я ей дома все гласные и негласные институтские правила, она, видно, все забыла, так потрясло ее расставание с мамой. С этой минуты мне непрерывно щемит сердце, точно это я в первый раз приехала в институт. В зале я все время оглядываюсь на седьмушек. Таша сидит спокойно, но глаза у нее такие несчастные и на щеках два красных пятна. Ступина, которая изображает роль главной надзирательницы за порядком, подходит ко мне, я сижу у раскрытой в коридор двери, и, наклонившись, шипит в ухо:

– Перестань вертеться, это неуважение к лектору. <…>

Тем временем в коридоре началось оживление. Из последней двери зала выскочила Евгения Петровна. Мартышка, оглядываясь, бегом побежала по направлению к лазарету. Косички взлетели, а туфли громко шлепали.

«Странная она, – подумала я, – надо же такое представление устроить!»

Вера Куртенэр, пожалуй, права. Она считает, что у Мартышки в голове не все дома. Помню, в приготовительном классе Мартынова под большим секретом сообщила мне, что ее дедушка убил Лермонтова на дуэли. Я не знала в девять лет, кто такой Лермонтов. Понятно, развитие детей начала века сильно отличалось от развития современных детей. Я сообщила маме об этом факте. Лермонтов был любимый мамин поэт, она пришла в ужас:

– Уж молчала бы об этом, дурочка!

Она тут же стала мне читать стихи поэта. Они мне очень понравились, особенно «По небу полуночи ангел летел…» и «Русалка».

– И вот на такого поэта какое-то ничтожество подняло руку, – сказала мама.

Позже, в шестом классе, я была свидетельницей того, как одна из девочек выразила Мартыновой возмущение поступком ее дедушки. Я видела, как Мартышке это больно, и высказалась в ее защиту:

– А твой дедушка, может, запорол десять человек крепостных, разве ты можешь отвечать за него?

Потом Мартышка, присев ко мне на парту, рассказала мне, что, когда она заговорила об этом со своим отцом, он очень волновался и рассказывал ей, что Лермонтов всегда издевался над дедушкой и его долг чести был вызвать Лермонтова на дуэль. Мы обе согласились, что дуэль – это глупость.

Потянулись скучные институтские дни. Таша очень страдала. На первое же воскресенье мама взяла ее домой, при возвращении опять слезы. Мама решила снять комнату в Москве, чтобы брать Ташу по воскресеньям домой. А жить и тут, и там. <…>

В институте Таша жила как во сне. Каждый четверг мама приходила к нам в прием от полшестого до полседьмого, а в субботу приезжала за Ташей. Раз как-то она не пришла к нам в четверг. В первую же переменку в пятницу Таша прибежала ко мне высказывать свои опасения. Я, как могла, утешила ее. На прогулке я увидела, что она гуляет с Ириной Высоцкой. Ирина вскоре после приезда новеньких сказала мне:

– Какая у тебя красивая сестра.

Они очень оживленно разговаривали. «Ну, наверно, успокоилась», – подумала я. И вдруг около пяти часов кто-то сказал мне:

– Там твоя сестра в маленьком коридорчике плачет.

Таша стояла у подоконника, закрыв руками лицо, плечи ее вздрагивали. Рядом стояла Высоцкая.

– Ну, не плачь, приедет завтра твоя мама за тобой, – говорила она, – вспомни своего Фонечку, Лютку, Джека, поедешь на Рождество, всех увидишь, – и, обратясь ко мне, добавила: – Какая-то ты, Леля, холодная, неужели тебе сестры не жалко.

Я промолчала. Не буду же я объяснять ей, что сердце у меня разрывается, а сделать я ничего не могу, да и не умею выражать своих чувств. Конечно, все обошлось благополучно, и в субботу мама приехала. <…>

О пятом классе у меня осталось не очень хорошее впечатление. Постоянная боль за Ташу, да и в классе не было дружбы.

К нам поступило несколько новеньких, одна из них, Ляля Скрябина, дочь известного композитора, невольно явилась причиной вражды двух девочек. Ляля очень хорошо играла на рояле, помимо этого, она обладала каким-то внешним обаянием. Как будто ничего особенного в ней не было. Маленькая, курносенькая, небольшая кудрявая косичка болтается сзади, совсем детская фигурка и манера держаться немного животом вперед. Но что-то в ее карих глазах было очень милое, особенно когда она улыбалась. Она очаровала всех на одном из концертов. Вышла такая фигурка, сделала смешной книксен и села за рояль, и вдруг полились звуки такой певучести и чистоты, как будто играл большой мастер. Кончила, гром аплодисментов. Встала, опять сделала книксен и хотела уже было сходить с эстрады, как вдруг к ней подошел Сергей Васильевич Рахманинов, наклонился и торжественно поцеловал ей руку.

Рахманинов бывал у нас часто, он устроил свою дочь к нам на уроки гимнастики, и девочка, приблизительно нашего с Лялей возраста, приходила некоторое время ежедневно. <…>

Я как-то очутилась вместе с Лялей в лазарете, и даже кровати наши стояли рядом. К ней пришла в прием мама, она мне очень понравилась. Лицо какое-то спокойное и строгое. После ее ухода Ляля долго плакала, потом повернулась ко мне и спросила:

– У тебя есть папа?

Я рассказала.

– Ay меня отняли папу, он живет в Москве, но он у нас почти не бывает, а мы, и мама, и сестра Маруся, так любим его.

Уже будучи взрослой, я читала в мемуарах о Скрябине, что во втором браке он был очень счастлив, что у него был необыкновенно талантливый сын. Рассказываю только о том, как реагировала 12-летняя девочка на уход отца из семьи. <…>

Одно качество сильно разрослось в девочках в пятом классе. Почему-то полюбили врать. Если раньше титул врунишки считался позорным, то сейчас враньем не пренебрегали даже в собственных взаимоотношениях.

Еще одна новенькая появилась у нас – Инна Давыдова. Когда в класс вошла маленькая, черненькая, с большими глазами девочка, мы отнесли ее к разряду тихонь. Но уже на другой день увидели, что она вовсе не тихоня, и вечером классуха, делая ей замечание, сказала:

– Давыдова, ты должна вести себя примерно: помни, что тебя исключили из Екатерининского института и Ольга Анатольевна приняла тебя условно.

Разумеется, Инна вошла в нашу компанию. Инна была с Кавказа, папа у нее умер, а мама в Москву приезжала редко. У самых моих близких подруг Тамары и Веры отцов тоже не было. Инна очень любила рассказывать о богатстве, в котором она живет. <…>

Никогда не врала Тамара. Наоборот, она, нисколько не смущаясь, рассказывала всем, что ее мама с тремя младшими детьми (Тамара четвертая) живет в небольшой квартирке во вдовьем доме, что пенсия за папу очень маленькая и они прислуги не держат и делают все сами. Остальные же любили похвастаться пышностью и изобразить из себя изнеженных роскошью аристократок, хотя это и не соответствовало действительности.

Богатство мне никогда не казалось добродетелью, наоборот, мне стыдно было нашего «богатства» перед Дуней. Но совсем другой факт заставил меня тоже прибегнуть ко лжи. Хоть и неприятно писать об этом, но я хочу, чтобы мои воспоминания были правдивы.

Вера Куртенэр часто рассказывала о своей жизни дома. Я очень любила слушать ее рассказы, хорошо знала всех ее родных и как бы сама участвовала во всех событиях. <…> Жизнь Веры сильно отличалась от нашей уединенной жизни. Детей много, собирались часто, устраивали спектакли, шарады, живые картины. О богатстве Вера никогда не говорила Может, его и не было. Да и на что оно, раз так интересно и весело жилось. У нас же сверстников почти не было, а с отъездом Булановых в Москву вообще осталась одна Дуня. Помню, как часто я, бывая в Можайске и ожидая маму в экипаже, наблюдала, как в каком-нибудь дворе играют ребята в лапту, горелки. «Как им весело!» – думала я.