Ровесницы трудного века: Страницы семейной хроники
Шрифт:
На другой день после маминого отъезда пришел управляющий с дочерью. Он спросил нас, не нужно ли нам книг. Мы, конечно, обрадовались такому предложению, и девочка принесла нам «Каштанку» Чехова и «Повести Белкина» Пушкина. «Каштанку» мы очень любили, и я взялась ее перечитывать. А Таша с большим удовольствием впервые читала «Барышню-крестьянку». Эта повесть произвела на нее большое впечатление. <…>
А вскоре приехала мама и тут же заторопилась в Отяково. Там нас ждала неприятная новость. Мобилизация лошадей уже прошла, и у нас забрали и Красотку, и Великана, остались Радость и Фонька. Правда, какие-то деньги за мобилизованных лошадей выплачивали, но, во всяком случае, не настоящую стоимость.
К маме стали ходить знакомые отяковские крестьянки с письмами с фронта. Мама читала им эти письма и гадала на картах. Но чаще всего гадала себе на червонного короля. В писании ответных писем принимали участие и Таша, и я. Обычно диктовавшая нам женщина усаживалась рядом и принимала исконно русскую позу: она подпирала левой рукой правый локоть и грустно склоняла голову на правую руку. Все письма начинались одинаково: «Дорогому нашему сыночку (имя и отчество) шлют низкие поклоны ваша мать (имя и отчество), ваш отец (имя и отчество)…» и дальше подробно перечислялись все, даже отдаленные родственники. Поклоны занимали большую часть письма. Однажды я попробовала вмешаться:
– Для чего так много поклонов?
Женщина осуждающе посмотрела на меня и сказала:
– Ты слухай, что я говорю, и пиши.
А Таша, находившаяся тут же, с возмущением сказала мне после ее ухода:
– Как ты не понимаешь: ее сыну не нужны твои дурацкие слова, которые ты воображаешь умными. Когда он будет читать это письмо в окопе, он сразу представит себе и мать, и всех своих родных. Вот одна мне диктовала что-то про рыжего «пятуха», и я нарочно написала: «пятух» – она так говорит, и сын ясно представит его себе на завалинке.
И вдруг по лестнице балкона поднялась знакомая фигурка Анны Христофоровны, у нее в руках большая коробка. Вид почему-то взволнованный. Она ласково поздоровалась с нами.
– А мама дома?
– Я здесь, – быстро вышла мама из столовой, – здравствуйте, Анна Христофоровна, что это у вас? – спросила она.
– Да вот, можете купить Леле. – И она стала развязывать шнурки на коробке, сняла крышку, и мы ахнули.
В коробке, прикрепленная к куску картона, лежала изумительная блузка из розового прозрачного шелка. Эта материя называлась тогда «газ». Не знаю, как она сейчас называется. Блузка была сшита по последней моде, в легкую складку, высокий ворот и длинные рукава с рюшками. Рюшки на рукавах и вороте перехвачены черной бархоткой. Я не могла отвести от нее глаз. Она была похожа на воздушное пирожное.
– А сколько она стоит? – спросила мама.
– То-то и дело, что дорого, – смущенно ответила Анна Христофоровна, – 12 рублей, прямо не знаю, как я решилась на такой расход. Это было в начале лета, я ехала на каникулы домой и в Москве зашла к Мюру (теперешний ЦУМ), а перед отъездом получила деньги за уроки на станции, вот и не удержалась. Кто же знал, что будет война, что продукты начнут дорожать. Я приехала узнать, как заготавливаются дрова для школы на зиму, а они, оказывается, никак не заготавливаются.
Мама пристально смотрела на Анну Христофоровну.
– Вы не волнуйтесь, – сказала она, – я возьму эту блузку обязательно, такая прелесть! – И она пошла в спальню за деньгами.
Когда повеселевшая Анна Христофоровна ушла, я бросилась к маме:
– Мамочка, неужели ты мне купила эту блузку?
Мама холодно отстранила меня.
– Неужели ты ничего не поняла? Таша, а ты догадалась, почему я взяла эту блузку?
– Тут и догадываться нечего. Анне Христофоровне, видно, очень нужны деньги, у нее дрожали руки, когда она развязывала шнурки на коробке, а когда сказала, что блузка стоит 12 рублей, у нее сделалось такое лицо, как будто она сейчас заплачет.
– Вот именно, – сказала мама, – а к кому ей идти, кроме нас, – знакомых у нее мало, к тому же она такая скромная и стеснительная. Ну-ка, Ташенька, беги скорей, помогай Якову закладывать коляску. Надо ехать на станцию, Нюсенька возьмет эту блузку, а то я все деньги отдала – у нас капиталов осталось 20 с чем-то копеек. Но зато я скоро получу перевод, может, он меня уже ждет на почте, – неожиданно весело добавила мама.
Мне стало и неловко, и грустно. А воздушное пирожное долго дразнило мое воображение. Но продать его оказалось не так-то легко. Анна Дмитриевна Добжияловская уехала в Москву, мама побывала у других знакомых в Можайске – кому мало, кому дорого. В конце концов купила жена нотариуса, выторговав небольшую сумму. Но мама на эти мелочи не обращала внимания.
В начале августа мы получили письмо от тети Сони.
«У нас большое несчастье, – писала она, – с мамой сделался удар в день отъезда на фронт дяди Илюши. Отнялась вся правая сторона тела, рука и нога. Голова ясная, и речь не повредилась. Илюше пока об этом не писала».
Мама тут же расплакалась.
– Бедная Соня, – говорила она, – и так ее жизнь невеселая, а теперь…
Мне очень жалко было и бабушку, и тетю Соню, но говорить об этом, как мама, я почему-то не могла. Я быстро спустилась с балкона и пошла по направлению к парку. Дойдя до липовой аллеи, присела на любимую скамеечку под старой липой. «Сколько же горя приносит война, – думала я, – сколько слез сейчас на деревне, а у нас – в параличе бабушка, на фронте дядя Илюша, ее единственный оставшийся в живых сын. А тетя Соня – ведь этими двумя людьми она только и живет, и оба в опасности». День был жаркий и ясный, вся природа дышала праздничным торжеством лета. Темная густота зелени, синева неба, какой-то особый запах спелости всех растений и яркие лучи солнца, прокравшиеся на лужайки, как бы смеявшиеся над сумрачностью запущенного парка, – все так не соответствовало моему настроению. «Надо пойти и написать им».
Я быстро встала и пошла домой. Таша сидела за своим столом в детской и писала письмо.
– А мама уже написала, – сказала она, – пиши и ты.
И странное дело, так много хотелось сказать, а письмо получилось какое-то вымученное.
Институт во время войны
В институте меня ждала неприятность. Вера Куртенэр провалилась на переэкзаменовках, и ее оставили в четвертом классе на второй год. Оставили также и Белку. В семье Веры тоже были волнения, связанные с войной. Весной ее старшая сестра Лиля уехала на гастроли с балетной школой Нелидовой в Америку. Сначала все шло очень хорошо. Лиля писала, какой успех встретил их там. Да и в наших журналах печатались заметки «О триумфе русского балета». Но вот война, и вся связь порвалась, семья взволнована и ничего не может сделать. А тут еще Витя, старший брат, грозится уйти на фронт, хотя годами еще не вышел. Еле дядя Коля уговорил его сначала закончить кадетский корпус.
В общем, война коснулась очень многих. Да и в институте обстановка какая-то другая. Все вяжут шарфы и напульсники – так называлось некое подобие перчаток без пальцев. Время от времени собирают посылки, шьют кисеты.
– Хорошо, если это дойдет до солдат, – критически замечает Тамара Кичеева.
По воскресеньям лучшие ученицы едут с классухами в Дворянское собрание. Там помогают дамам-патронессам скатывать бинты для раненых. Мне туда попасть ни разу не довелось.
А Таша пришла в чужой класс. «Малыши», как она их называла, отнеслись к ней очень приветливо, сразу появились шаловливые подруги. <…>
Таша много писала стихов. Помню толстую черную клеенчатую тетрадь, на ней было написано: «1914 год – 12 лет». <…>
Стихи ее были популярны не только в ее классе, они нравились и нашей компании.
Я вдруг стала хорошо учиться. <…>
Началось это с сочинения по французскому, за которое я получила отметку 12.
По Закону Божьему мы изучали катехизис. В этой тоненькой книжице все догмы Православной Церкви были изложены в вопросах и ответах, причем в строго последовательном порядке. <…>