Чтение онлайн

Утро начиналось с громких возгласов булочника под нашим балконом:

– А вот свэжи бульки, а вот свэжи поньчики!

Одна весело бежала вниз за «бульками», а другая приготовляла чай – кипяток Мотя уже принесла. Мотя – это горничная с нашего этажа. Когда мы только что пришли, она сказала нам:

– Если нужно будет позвать меня – позвоните два раза. Чуете, як звонок каже «Мотя», – це я, Мотя. <…>

– Сегодня моя очередь читать до обеда, – говорит Таша.

Только мы спустились с лестницы, Бобочка уже тут как тут.

– Мы решили читать вместе, так скорее будет, – вру я, чтобы отвязаться от него.

– Наверно, Меранвиль де Сэнклэр ожидает вас в парке.

Эту фамилию он произносит всегда по слогам, торжественно подняв вверх правую руку. Причем у него манера встать на самом ходу.

– Нас никто не ждет, нам хочется скорей читать, – говорит Таша, обходя его. <…>

Когда я вспоминаю, как мы бегали от этих мальчиков, мне становится непонятно, почему мы это делали. Ведь мы всегда страдали в Отякове от отсутствия сверстников, а тут предпочитали веселой компании таинственные разговоры в уединенных местах, подглядывание за романом Шурочки и обсуждение, «как он посмотрел и как она опустила глаза». Правда, нас очень увлекало чтение «Консуэло», но остальное было чисто институтской фантазией. <…>

И вдруг, как гром среди ясного неба, 19 июля 1914 года Германия объявила войну России. То есть, конечно, люди, занимающиеся политикой, наверно, это предвидели, но для таких, как мы, которые и газеты никогда в руки не брали, это было полной неожиданностью.

Большинство сразу пожелало уехать. У многих мобилизовали близких. Мама стала твердить нам, что будет мобилизация лошадей и ей необходимо при этом присутствовать. Но мы, конечно, поняли, что ее волнует. Сергей Федорович был кадровый военный и, наверно, должен сразу оказаться на фронте. У Федотовых была своя машина, и они уехали самые первые. Еще днем мы встретили в парке заплаканную Шурочку, а за ужином их стол был пуст, и, увы, студент не спускал своих ласкающих глаз с тетки Сережи Меранвиля.

На другой день, когда мы с Ташей в парке судорожно дочитывали «Консуэло», тетка и студент прошли мимо нас, оживленно беседуя. Вот она, необыкновенная любовь! Мы с Ташей были и возмущены, и расстроены. А мама проявляла необычайную энергию.

Дарья Платоновна тоже наэлектризовалась общим настроением и сетовала:

– Зачем я, старая дура, поехала в этот Крым!

Но мама утешала ее, что это только первые дни будет паника отъезда, а потом все пойдет по-старому, война далеко. «И мы также могли бы остаться», – подумала я. Но потом мне стало стыдно своей мысли (а вдруг убьют Сергея Федоровича), и я никому ее не высказала.

О нашем отъезде мы с Ташей узнали неожиданно и даже не успели ни с кем проститься. Зато с Мотей дружески расцеловались. Она грустно заявила нам, что не знает, что будет делать, когда кончится сезон, и мама предложила ее устроить в «Славянский базар» и дала ей адрес.

Тесно было в машине, которая отвезла нас прямо в Севастополь. Мы с Ташей первый раз ехали в автомобиле и плохо перенесли дорогу с частыми поворотами. Вокзал полон народа. Мама посадила нас на вещи, а сама бегала куда-то, хлопотала. В результате мы оказались в поезде, шесть человек в четырехместном купе. Это было большим достижением.

Суета последних дней не давала времени задумываться, но мысль о войне очень тяготила меня. Я думала о том, что сейчас, в эту самую минуту, идут бои, убивают людей, стонут раненые. Какое средневековье – война! Неужели люди не могут сделать так, чтобы не было совсем войны! А тревога и напряжение чувствовались во всем. Мимо пролетали воинские поезда. На одном товарном вагоне я успела прочесть: «40 человек, 10 лошадей».

– Это что же, одновременно? – с ужасом спросила я.

– Нет, или – или, – ответил длинный гимназист.

С нами в купе ехала еще одна семья: маленького роста мать и два долговязых сына. На большой узловой станции наш состав отвели куда-то на задворки. Рядом с полотном железной дороги стояли крестьянские телеги, толпился народ, слышался плач и крики. Вдруг раздалась команда: «По вагонам», и вскоре засвистел паровоз. Мне не видно было отходящего эшелона, но крики и плач стали громче. Особенно выделялся один женский голос:

– Кормилец мой, сыночек мой ненаглядный, ростила я, ростила тебя, и вот отняли, на убой повезли! Пустите, пустите меня, дайте мне под поезд лечь! – Вопли стали приближаться.

Я увидела в окно, как два старика тащили вырывающуюся женщину. Она садилась на землю, отпихивалась от них ногами, платок с головы упал, волосы растрепались, а в глазах был ужас. Я не могла больше смотреть и невольно закрыла лицо руками.

– А барышня-то, оказывается, нервная, – услышала я насмешливый голос одного из гимназистов.

Я сделала над собой усилие, чтобы не разреветься. Мне так ясно представилось, как в далекой глухой деревушке жила эта женщина, как в нищете «ростила» она своего сына, и, когда он вырос и стал ее «кормильцем», чужие люди взяли и повезли его на «убой». Никому он не был нужен раньше, когда им было трудно, никто не помогал им, а тут вдруг разыскали, нашли.

– Какая несправедливость! – громко сказала я и выложила все, что думала по этому поводу.

Сразу поднялась буря протестов.

– А что ж, не сопротивляться немцам? Пусть берут половину нашей страны, а может и всю? – возмущались гимназисты. – Кто же будет защищать государство?

– Не надо вообще никакого государства, – тихо сказала я.

Гимназисты свистнули, а возмущаться стала мама:

– Ты что же, анархию хочешь? Без строгого порядка в жизни нельзя. Вон видишь, нарушилось расписание из-за военного времени, и получается путаница.

– А матери должны привыкать к мысли, что рано или поздно придется с сыновьями расстаться. Конечно, это тяжело, – грустно сказала маленькая женщина.

Таша ничего не говорила. Она не любила высказываться. Она «старалась молча жизнь понять». И только няня сочувствовала мне.

– Самая большая несправедливость, – сказала она, когда я описала ей виденную в окно вагона сцену, – «паны дерутся, а у хохлов чубы трясутся». Война – это несчастье хуже оспы и холеры!

– А если б не было совсем государства? – задала я опять этот вопрос.

– Кто ж его знает? Без начальства, пожалуй, воры одолеют, – задумчиво ответила няня.

А что может быть такое государство, которое будет заботиться о всех своих жителях, помогать растить детей и стараться сделать детям все, что только им нужно, нам с няней и в голову не приходило. Но встреча с няней произошла не сразу.

В «Славянском базаре» маму ждала телеграмма от Сергея Федоровича. Он находился в данный момент в местечке Лида, это недалеко от Гродно, и звал маму приехать. Конечно, она решила ехать. Она стала рассчитывать, что, если везти нас в Отяково, на это уйдут сутки, часть могут перевести ближе к фронту, и она решила оставить нас на три-четыре дня в «Славянском базаре». Мамина энергия, закипев еще в Крыму, продолжала бурлить. За какие-нибудь полчаса она обзвонила по телефону своих подруг, Лялю Эйсымонт и Аню Шевченко, и попросила их позванивать нам (в номере был телефон). Привела управляющего и познакомила с нами, поговорила с горничной и официантом и… уехала. Сначала мы почувствовали себя непривычно, но быстро вошли в новые роли. Главное, мама оставила деньги на кино. А два кинотеатра были близко от «Славянского базара» – это ныне существующий «Метрополь», там было два зала, «Красный» и «Синий», и на противоположной стороне Театральной площади стояла гостиница «Континенталь», там тоже был кинотеатр. Завтрак и поздний обед нам должны были приносить в номер. <…>