Чтение онлайн

Милли Барт говорила со мной без тени смущения - так журчит про себя лесной ручеек, - причем большей частью о майоре Гэбриэле, ничуть не скрывая собственного преклонения перед героем.

– Что мне кажется в нем особенно замечательным, капитан Норрис, так это его доброта. Я хочу сказать.., он так занят, ему приходится выполнять столько важных дел, и все-таки он находит время с каждым поговорить. И у него такая славная манера подшучивать. Я никогда не встречала никого, похожего на майора Гэбриэла.

– В этом вы, пожалуй, правы, - заметил я.

– При таких выдающихся военных заслугах он ничуть не зазнался и так же мил со мной, как и с кем-нибудь значительным. Он со всеми мил - ни о ком не забудет: помнит, чьи сыновья были убиты или служат теперь где-то в Бирме или еще в каком-нибудь ужасном месте И он всегда найдет что сказать и умеет подбодрить и рассмешить людей. Не знаю, как ему это удается.

– Наверное, он читал стихотворение "Если..." Киплинга, - сухо заметил я.

– Да! И, знаете, я уверена, что у майора Гэбриэла, как ни у кого другого, "каждая неумолимая минута равна шестидесяти секундам нужных дел" <Обыгрываются строки из последней строфы стихотворения Киплинга "Если..." (1910).>.

– Пожалуй, у него она скорее равна ста двадцати секундам, - сказал я.
– Шестидесяти секунд Гэбриэлу явно не хватает.

– Мне хотелось бы лучше разбираться в политике...
– задумчиво произнесла Милли.
– Я прочитала все брошюры, но все равно не могу убеждать и уговаривать людей голосовать. Понимаете, я не могу ответить на вопросы, которые они задают.

– О! Все это дело привычки, - успокоил я ее.
– К тому же выпрашивать голоса перед выборами, по-моему, неэтично.

Она смотрела на меня не понимая.

– Нельзя пытаться заставить людей голосовать против их убеждений, объяснил я.

– О!.. Да, я, кажется, поняла, что вы имеете в виду.

Но мы ведь в самом деле считаем, что консерваторы - единственные, кто может покончить с войной и установить справедливый мир. Разве не так?

– Миссис Барт! Вы просто великолепный маленький тори! Вы так и говорите, когда беседуете с избирателями?

Она покраснела.

– Нет. Я слишком мало знаю, чтобы вести разговор о политике. Но я могу сказать, какой замечательный человек майор Гэбриэл.., какой искренний.., и что именно такие, как он, важны для будущего страны.

"Ну что же, - подумал я, - как раз то, что нужно Гэбриэлу". Я посмотрел на вспыхнувшее серьезное лицо Милли с сияющими карими глазами и невольно подумал, не было ли тут чего-то большего, чем преклонение перед героем.

Словно отвечая на мою невысказанную мысль, Милли нахмурилась.

– Джим считает меня ужасной дурой, - сказала она.

– В самом деле? Почему?

– Он считает, будто я такая глупая, что ничего не смогу понять в политике.., что все это вообще чепуха. И еще он говорит, что я совсем не могу быть полезной и если буду беседовать о людях, то все, с кем я поговорю, скорее всего проголосуют за кандидата от противоположной партии. Как вы думаете, капитан Норрис, это правда?

– Нет, - решительно ответил я.

Милли немного повеселела.

– Я знаю, что иногда я бываю глупа. Но это только, когда я перепугаюсь. Джим всегда может держать меня в страхе. Ему нравится, когда я расстраиваюсь. Ему нравятся...
– Она замолчала. Губы у нее дрожали.

Неловким движением она рассыпала нарезанные листочки бумаги и заплакала. Заплакала горько, безутешно.

– Дорогая миссис Барт!..
– беспомощно начал я. Что, черт побери, может сделать человек, прикованный к инвалидной койке?! Я не мог даже успокоить ее, дружески похлопав по плечу. Она сидела недостаточно близко. Я не мог сунуть ей в руку носовой платок. Не мог, пробормотав извинения, удалиться из комнаты. Не мог даже сказать:

"Я принесу вам чашку крепкого чая".

Нет, я должен был выполнять свою функцию, о которой добрый Гэбриэл так мило сообщил мне, ибо это единственное, что у меня осталось. Я только беспомощно произнес: "Дорогая миссис Барт..." - и выжидающе замолчал.

– Я так несчастна.., ужасно несчастна... Теперь я вижу, что не должна была выходить замуж за Джима.

– О-о! Полно... Я уверен, все не так уж плохо, - продолжал я бормотать.

– Джим был такой веселый и ловкий. И так славно шутил. Он приходил к нам, когда надо было осмотреть лошадей. У моего отца была школа верховой езды. Джим чудесно держался в седле!

– Да-да, - промямлил я.

– И тогда он не пил так много - во всяком случае, если и пил, я этого не знала. Хотя должна была знать, потому что люди говорили мне об этом. Говорили, что он слишком часто "заглядывает в рюмочку". Но знаете, капитан Норрис, я этому не верила. Этому трудно было поверить, правда?

– Вам просто не хотелось верить.

– Я думала, как только мы поженимся, он бросит пить. Я уверена, что он совсем не пил, когда мы были помолвлены... Уверена!

– Наверное, не пил, - подхватил я.
– Мужчина все может, когда ухаживает за девушкой.

– Люди говорили еще, будто Джим жестокий. Но я и этому не верила. Он так чудесно ко мне относился! Хотя один раз я видела его с лошадью. Он потерял самообладание и наказывал ее...
– Милли вздрогнула и закрыла глаза.
– Я почувствовала.., на какое-то мгновение я почувствовала, что все не так.., и сказала себе: "Если ты такой, я за тебя не выйду!" Забавно, правда? Я вдруг поняла, что он чужой.., не мой Джим... Хотя ведь было бы странно, если бы помолвка из-за этого расстроилась, верно?

"Смешно" было явно неподходящее слово, но мы все-таки оба решили, что это было бы забавно и.., хорошо для Милли.

– Но все прошло, - продолжала она.
– Джим все объяснил, мол, что всякий может выйти из себя. Я и успокоилась. Видите ли, капитан Норрис, я думала, что сделаю его таким счастливым, что он никогда не захочет выпивать и не будет выходить из себя. Поэтому я так хотела выйти за него замуж.., мне хотелось, чтобы он был счастлив.

– Истинная цель брака заключается не в том, чтобы сделать кого-то счастливым.

Она удивленно посмотрела на меня.

– Но если вы любите, то прежде всего думаете о том, чтобы любимый человек был счастлив, - возразила она.

– Это одна из форм самообмана, - сказал я.
– И довольно распространенная. По данным матримониальной статистики, она, пожалуй, приносит больше несчастья, чем что-нибудь другое.

Милли продолжала удивленно смотреть на меня, и я продекламировал стихи Эмили Бронте, проникнутые печальной мудростью:

Есть тысяча обличий у любви,