Чтение онлайн

А я сидела на одном из стульев и думала, как было бы здорово, если бы она была и моей бабушкой тоже.

Входят трое, мужчина и две женщины, подходят к матери Оры, пожимают ей руку. Женщины нагибаются, чтобы ее поцеловать. Она сидит на кресле с поджатыми под себя ногами, очень грустная. Они садятся на расставленные вдоль стен стулья и вздыхают. Одна из женщин вызывается приготовить всем кофе, а мне сок. Все погружены в процесс питья; отпивают из своих кружек длинными медленными глотками, чтобы как-то протянуть время. Только я одним глотком опустошаю свой стакан.

– Она долго болела? – спрашивает высокая.

И мама Оры уже в тысячный раз рассказывает, как только месяц тому назад она начала плохо себя чувствовать и упала, и как только после этого ее начали обследовать и нашли… И что до этого она была в полном порядке, но как только у нее обнаружили рак, она сразу сдала, как будто не хотела быть никому в тягость, и что в последние дни у нее уже появились боли.

– Очень жаль, – говорит толстушка, отпивая кофе, и бросает взгляд на мужчину, намекая, что и ему пора сказать хоть что-нибудь. Он поднимает глаза на маму Оры и начинает рассказывать, что в их отделе планируются изменения, но он введет ее в курс дела, когда она вернется на работу. А сначала пусть она переживет эту неделю, что, конечно, очень нелегко, хотя это и мама, которая умерла в уже очень преклонном возрасте и от тяжелой болезни, а не, не дай бог, ребенок, тогда это намного тяжелее.

Тут он спохватывается, что слишком разговорился или сболтнул что-то не то, и замолкает.

Высокая женщина опять вздыхает и говорит маме Оры:

– Я думаю, мы пойдем; мы только хотели чуть-чуть побыть с тобой.

И полноватая женщина говорит «да».

Мужчина смотрит на них, но не спешит, и они продолжают сидеть.

«Идите уже», – думаю я.

Но они не двигаются, прилипнув к своим стульям, но вот наконец встают и медленно направляются к двери, останавливаются еще на секунду, чтобы это не выглядело, как будто они сбегают, и только тогда окончательно исчезают.

Люди приходят и уходят, рассказывают, смеются и плачут, а я все жалею, что она не была и моей бабушкой тоже, что никто не смотрит на меня с сочувствием и не спрашивает, как я себя чувствую, и никто не говорит, глядя на меня, как я на нее похожа, и что, конечно, бабушка тобой очень гордилась и очень любила быть с тобой.

Столько лет прошло с тех пор, а у меня по-прежнему наворачиваются слезы, когда я думаю о ней. Как бы я хотела заглянуть в гости к бабушке Рахель, чтобы рассказать ей, что и я уже тоже бабушка. Она бы обняла меня, прижала к себе, согревая своим вечным фиолетовым свитером, который она сама вязала неизвестно сколько лет тому назад, и погладила бы мою щеку своей прохладной рукой. Мне хочется плакать, зарыться в складки ее одежды, вдыхать ее запах и выплакать все накопившиеся тяжелые слезы. И чтобы она говорила мне: «Ну хватит, хватит…», а я бы продолжала еще и еще.

А потом она посадит меня возле себя и приготовит мне горячий чай и тост с маслом и клубничным вареньем, и нарежет его маленькими кубиками, как она это делала мне и Оре, когда мы были девочками. Мне тебя так не хватает, бабушка Рахель!

Посредством этой группы я оживляю память о тебе. Как ты себя чувствовала, когда стала бабушкой? И тебе тоже казалось странным это превращение? А та особенная, превосходная бабушка родилась в тебе в одночасье или росла, развивалась и совершенствовалась со временем? Была ли ты одной и той же для всех твоих внуков, или связь, установившаяся между нами, была особым исключением, подарком, дарованным судьбой именно мне? И еще: ты тоже, как мамы в этой группе, оставаясь наедине с собой, лепила из себя образ бабушки, то убавляя, то прибавляя, переделывая раз за разом отдельные детали, пока не вылепила наконец его окончательные черты? А после того, как ты уже стала бабушкой, что ты видела, глядя в зеркало?

Неожиданно я вспоминаю про Эллу. Что ты видишь, когда смотришь в зеркало и обращаешься к своему отражению: «Бабуленька»? Оказывается ли при этом на твоем лице грустная улыбка, или это – картина, нарисованная в моем воображении? С того момента, как я услышала твой голос по телефону, меня не оставляет образ девочки, заключенной в тело взрослой женщины. Девочки, которая в жаркий июльский вечер кутается в шаль, обнимая себя, как мама обнимает дочку. Дочка и мама в одном лице.

«Почему в твоих глазах навсегда поселилась грусть?» – спрашиваю я, и у меня тоже возникает желание по-матерински обнять тебя, руками обхватить твою хрупкую фигурку, теплом человеческого тела вернуть румянец твоей бледной прозрачной коже, отогреть тебя в лучах весеннего солнца, чтобы ты наконец ожила.

Почему мне так важно утешить грусть, которая струится из твоих глаз? Чем ты приворожила меня, вызывая во мне желание быть тебе и дочкой и матерью одновременно?

Я чувствую укол совести, словно мать, обделившая своим вниманием остальных детей, и спешу мысленно вернуться к группе матерей-бабушек. Каждая из них пытается найти ту единственно правильную для себя тропинку, на которой чьей-то невидимой рукой разбросаны камешки: внучка – дочь – мать – бабушка – и которая в конце концов выведет ее из путаницы живого лабиринта, в котором она заблудилась. Группа женщин, объединенных волею случая, пытается сотворить образ новой бабушки; а может, они и не создают новую бабушку, а заново перестраивают себя, а бабушка в данном случае – это всего лишь одна из множества фигурок в постоянно меняющемся жизненном калейдоскопе женщины.

Является ли любая новая должность в нашем послужном списке причиной сначала смятения, а затем полной реорганизации наших будней?

Выйдя из здания, я заметила, как Рут и Анна, оживленно беседуя, заходят в соседнее кафе. Клодин, конечно, спешит к своей дочке. Нири возвращается в свой уютный дом, целует спящих детей и рассказывает мужу о группе. У всех есть кто-то, кто их ждет. А вот я – одна. На меня накатываются воспоминания.

Я сижу в классе. Учительница вызывает детей по очереди читать вслух отрывки из Ветхого Завета. Только бы она не вызвала меня, я ненавижу читать вслух – у меня почему-то буквы часто меняются местами, особенно, когда в предложении появляется Бог. Проблема в том, что он появляется всегда. Я вижу его: длинные густые волосы; весь в белом, похожем на бесформенные клочки шерсти, которые обычно перекатываются по пыльному полу. Может, нельзя так говорить о Боге? Он рассердится и накажет меня. Мама говорит, что она вообще-то не верит, но чтобы я об этом никому не рассказывала.

Наша учительница ведет себя очень смешно: сидит, не двигаясь, на своем стуле и читает нам из своей тетрадки, а мы записываем. Дан сказал, что его старший брат сохранил все свои тетради, и если он упускает слово или два, то всегда может списать оттуда. Я вообще не понимаю, зачем тогда он пишет вместо того, чтобы принести в класс старые тетрадки своего брата. Я бы обязательно это сделала и могла бы заниматься другими вещами в то время как она читает. Например, смотреть на ее ноги, обутые в открытые сандалии. Я обожаю рассматривать пальцы на ногах у людей и гадать, похожи ли они на своих хозяев. Иногда бывает, что тонкие нежные пальцы прикреплены к тяжелому толстому телу, как у Арона, хозяина продуктовой лавки возле нашего дома. Зато у моего папы – пальцы, которые ему очень подходят: длинные, прямые с одним – двумя волосками на каждом из них. А есть люди, у которых пальцы на ногах совсем другого типа, чем пальцы на руках, и, по-моему, это очень странно. Мне нравятся мои пальцы, расположенные аккуратным полукругом.

«У тебя очень женственные пальчики», – говорит моя мама; она тоже обращает на это внимание.

У нашей учительницы пальчики совсем малюсенькие – она сама малюсенькая. Ора и я как-то чуть не лопнули со смеху, представляя, как мы ее кладем в выдвижной ящичек музыкальной шкатулки – у нас есть одинаковые и мы храним в них миниатюрные фигурки. На каждый праздник мы просим, чтоб нам подарили новые фигурки. Ее бабушка подарила мне одну, совсем старинную, она сама получила ее в подарок еще до войны.

Я смотрю на пальцы учительницы, как она ими двигает вверх-вниз. Сегодня очень жарко, и она, наверное, так их проветривает. Галия читает свой отрывок, как вдруг раздается стук в дверь; секретарша заходит в класс и, не поздоровавшись с нами, сразу начинает шептать что-то на ухо учительнице. Учительница делает «большие глаза» и спрашивает о чем-то секретаршу. Выслушав ответ, она испуганно отодвигается и смотрит на меня. Прежде чем я успеваю вспомнить, что же такого я успела натворить, она обращается ко мне мягким тихим голосом: «Элла, выйди, пожалуйста, с секретаршей». Взгляды всех детей обращены ко мне, и я чувствую себя такой важной, почти королевой. Ора спрашивает меня глазами: «В чем дело?» – И я отвечаю ей взглядом: «Я тоже не знаю».