Чтение онлайн

– Я никогда не забуду, как в ту ночь ты постучала ко мне в дверь. Какое «постучала»?! – смеется она. – Звонила как ненормальная, пока я открыла и увидела тебя скорченную, как ежик, не в состоянии сдвинуться… и я сразу поняла, в чем дело. Вызвала скорую, что-то на себя накинула и быстренько вернулась к тебе успокоить, что сейчас тебя заберут и все будет хорошо; и я еду с тобой; дети спят, Даниэля я разбудила, он все знает и будет держать за тебя кулаки. Так между схватками мы продвигались – шаг, и еще шаг и как раз, когда подошли к дверям, подъехала скорая, из нее выскочили два санитара и осторожненько взяли тебя в машину. «Она со мной», – выжала ты из себя, и я подумала, – счастье, что я здесь.

– Когда мы приехали в больницу, была уже глубокая ночь, – теперь моя очередь рассказывать, – и сестра положила меня на кровать, осмотрела и тут же сказала: «Девочка, у тебя открытие на четыре сантиметра, так что будем рожать. Сейчас придет санитар, чтобы взять тебя в родильный зал, а я пока подсоединю инфузию».

– Как? Уже? Ведь все говорили, что первые роды длятся очень долго; я была уверена, что мне придется еще гулять и гулять… я же только недавно проснулась…

Пришел санитар. «Такси подано, Ваше Высочество», – весело сообщил он, и я подумала, сколько таких, как я, напуганных, растерянных, взволнованных он видит за день. Сколько матерей он проводил в их последний-первый путь!

– И тогда сестра спросила меня, где муж, – берет на себя штурвал нашей истории Далья, – и я ей сказала, что мужа нет и что я буду около тебя, если это можно. «Конечно, можно; хорошо, что у нее есть ты. Вы встретитесь наверху», – она взяла меня за руку и показала, где лифт. В лифте было зеркало. Ты увидишь роды, – сказала я паре испуганно глядящих на меня глаз, – и ты поможешь ей всем, чем сможешь; она в тебе нуждается. Это очень страшно, но ты справишься.

– Ты улыбалась мне, – продолжаю я, – не подозревая, что там, в родильной палате, я думала только об одном: мамочка, где ты?! Как я переживу это без тебя? Если бы ты только могла положить свою прохладную ладонь мне на лоб и пообещать, что все пройдет; дышать вместе со мной часто, но размеренно, как учили нас на курсах; поить меня через соломинку, которую я потом вырву из бутылки и закушу изо всех сил, чтобы выдуть свою боль через прозрачную воздушную трубку… Откуда-то до меня донесся голос: «Здравствуй, меня зовут Яна, я твоя акушерка. Как наши дела?» А за ним выплыло улыбающееся лицо, которому я попыталась улыбнуться в ответ. «Ужасно! Мне страшно больно! – и добавила, – Помогите»… Яна опять улыбнулась и начала задавать вопросы, на которые я уже отвечала раньше: чем я болела, есть ли у меня аллергия…

И вдруг это обрушилось на меня, как водоворот, который засасывает, влечет вниз; и я стремительно падаю, барахтаясь в вихре течений, пытаясь вздохнуть, спастись; мое тело изгибается в дьявольском усилии вырваться, и я слышу звук, исходящий из меня, – я кричу.

А в следующий миг все успокаивается – буря утихла, и я лежу на кровати опустошенная, потная, дрожащая от холода. И вот уже рука гладит меня по лбу, впитывает влагу. «Я не заметила, как ты зашла», – успеваю сказать я прежде, чем стая черных ворон хватает меня, вцепившись стальными когтями в спину, и дробит ее своими коваными клювами. Я кричу.

Все уже вот-вот кончится и будет позади, ты увидишь, я обещаю! Нет, это не Далья, это моя бабушка и ее бабушка, и бабушка ее бабушки – все говорят ее голосом… в каждой клеточке моего тела сохранились частички других, всех женщин моей семьи; и все они сейчас здесь, помогают мне прорубить дорогу наружу, к свободе…

– Тужься! – сказала ты мне.

– Тужься! – говорят мне все хором.

Я тужусь, – говорю себе я, презирая боль, которая грозит отвлечь меня от поставленной задачи. Ничто не сможет меня остановить. Я тужусь.

– Вот и голова, – радуется акушерка, – хочешь потрогать?

Я протянула руку и почувствовала неровный маслянистый шар – только, чтобы я смогла однажды рассказать моей девочке, что коснулась ее, – и тут же опять вцепилась в кроватные поручни.

А затем комната заполнилась тенями. Я напрягаюсь в последний раз и чувствую, как выскальзывает из меня увлекаемое волной тельце. Акушерка кладет его мне на живот.

Все кончилось, но уже новая мысль не дает мне покоя: как я буду жить, если что-нибудь с ней не в порядке?

– Мне было так страшно, – говорю я Далье, цепляясь за прошлое, отодвигая от себя настоящее.

Но она уже с любопытством рассматривает меня, моя дочь. – Я твоя мама, – шепчу я ей и плачу.

Я твоя мама, Эйнав, девочка моя…

Я твоя мама?

Я уже и не знаю… Сознание того, что я твоя мама, а ты моя дочка, начинает терять свою остроту. Если я – Мать, одна-единственная, отвечающая за все, то я не справилась. Может, я заслужила, чтобы ты ушла? Может, я действительно виновата? Намного больше, чем Маргалит!

Я виновата. Виновата перед всеми, кого любила. В том числе и перед Дальей. Ведь я сделала ей то же, что сделала мне Эйнав: исчезла без каких-либо объяснений, ничего не объяснив ни себе, ни ей. Поначалу она еще пыталась заговорить, притворяясь, что ничего не происходит. Я никак не отзывалась, во мне была глухая пустота. Она продолжала, но недолго, оставляла мне записки под дверью, потом – сдалась.

Я исчезла, все исчезло, прекратилось, закончилось. Из-за меня.

Медленным шагом, не глядя по сторонам и не замечая вечернего уличного шума, Элла шла по аллее, ведущей к Дому матери и ребенка. Как всегда неожиданно, в памяти всплыла картина. Это произошло в одну из суббот, когда она была еще совсем маленькой и у нее были родители. В поисках, чем бы заняться, пока мама и папа проснутся и тем самым избавят ее от скуки, она наткнулась на ненавистные ей красные, с множеством ремешков и огромными металлическими застежками сандалии. Ножницы лежали на их обычном месте – в коробке с нитками, и в одно мгновение сандалии были разрезаны. Она сделала это не задумываясь, поддавшись какому-то внутреннему порыву и даже не пытаясь ему противостоять.

А затем она стояла, застывшая от страха, и тупо смотрела на свои преступницы-руки. «Я их ненавижу», – повторяла она про себя, репетируя в уме неизбежный разговор с мамой и папой; но каждое последующее слово только усиливало чувство вины: ведь это из-за нее мама бегала по городу в поисках сандалий к началу лета. И она же сама выбрала эти – красные – просто потому, что ей надоело мерить и мерить. Все утро она крутилась возле них, не находя себе места, но они ничего не замечали, занятые своими делами. Она ждала и ждала, кашляла и даже разбила тарелку, вызвавшись помыть посуду после завтрака, но они только посмотрели на нее, ничуть не сердясь, успокоили и перебрались в гостиную читать газеты. В конце концов она предстала перед ними, опустив голову, с сандалиями в вытянутых руках, будто готовясь передать вину в другие руки, а на себя принять наказание, которое избавит ее от страданий.

Проносятся годы, и вот она устало поднимается по лестнице, направляясь в желто-фиолетовую комнату на последнем этаже.

«Я уже давно взрослая, зрелая женщина, но по-прежнему не способна самостоятельно противостоять угрызениям совести, – думает Элла, готовая покориться своей боли до конца; уйти в нее вся, без остатка, – я не ищу больше утешения у других и в их доводы я больше не верю».

Женщины уже сидят на своих местах, и она с облегчением беззвучно занимает свое место в круге.