Чтение онлайн

– На прошлой неделе мы говорили о чувстве вины, которое испытывает мать по отношению к дочери, – произносит Нири и добавляет. – Сегодня я хочу начать нашу встречу иначе, чем обычно. Я хочу предложить вам рассказать о каком-нибудь эпизоде, который произошел, когда ваша дочь была беременна, и который впрямую касается ваших с ней отношений.

Наступает пауза: женщины пытаются выудить из памяти подходящий пример. Нири, как обычно, никого не торопит.

Рут вынимает из матерчатой белой сумки бутылочку с водой, делает несколько жадных глотков и обращается к Нири:

– Можно? Есть у меня один эпизод, который я, по-моему, никогда не забуду.

Нири ободряюще кивает. Рут ставит бутылку возле ножки стула и продолжает, машинально поглаживая кольцо с большим зеленым камнем в старинной серебряной оправе:

– Как-то, когда Талья была уже на девятом месяце, я поехала к ней. Еще с полдороги я позвонила и предложила встретиться в кафе рядом с ее домом. Она сказала, что ей не особенно хочется выходить из дома, но тут же переспросила: а ты хочешь? Честно говоря, я не была голодна, и на улице шел проливной дождь, но я ответила, что, да, хочу, и добавила, что, возможно, у нас больше не будет такой возможности посидеть в кафе только вдвоем, без ребенка. На улице лило как из ведра. Я пришла в кафе первой и видела, как она заходит: сначала живот, за ним – она сама с большим белым зонтом в руках. Мы заняли столик, и я помню, как повторила с комом в горле, что, возможно, это в последний раз, что мы можем спокойно посидеть друг с другом – только ты да я. Мы любим сидеть в кафе вдвоем и болтать на миллион разных тем; эти встречи наедине для меня стали больше чем традиция – они стали потребностью. Правда, в последние годы мы живем слишком далеко, и у обеих катастрофически не хватает времени, но мы, пусть и не так часто, но обязательно встречались. И вы знаете, мои предчувствия оправдались: через три недели родился наш маленький Гай. Пока я ждала ее там, в кафе, мне было очень грустно, хотя я и пыталась представить, как здорово нам будет гулять с коляской, опять вдвоем. Я понимала, что прощаюсь с привычной мне жизнью, что в самое ближайшее время все изменится. Я знала, что прямо сейчас одна часть жизни кончается и начинается другая, что и в ней, конечно, будет много хорошего, но дороги назад оттуда не будет.

– Да, все в жизни меняется и продолжается, – задумчиво замечает Това.

Рут делает короткую паузу, а затем продолжает, глядя на Тову:

– Прошло примерно четыре месяца после родов, и я ловлю себя на ощущении какой-то пустоты, на чувстве… будто моя маленькая дочка окончательно покинула гнездо. Это странно, потому что она уже давно не живет дома. Сразу после армии она переехала из Иерусалима к своему другу, и я восприняла это совершенно спокойно. Но тут вдруг до меня дошло, что все – у нее своя семья. Не поймите меня неправильно, я привыкла к тому, что она не зависит от меня. Наоборот, я очень рада, что она взрослая и самостоятельная и что личная жизнь у нее налаживается, они любят друг друга и очень хорошо друг к другу относятся. Я счастлива за них и уже обожаю своего внука, но в последнее время мне часто становится тоскливо; и, честно говоря, я к этому не была готова: я думала, что моя жизнь станет только богаче, наполнится массой новых положительных эмоций.

Женщины молчат, задумавшись.

– Мне кажется, вы недовольны собой, – прерывает молчание Нири, – тем, что в то время как ваша дочь создает новую жизнь, вы сами испытываете чувство потери.

Взгляды всей группы устремлены на Рут, и она склоняет голову в знак согласия. Нири подается вперед:

– Произошло что-то конкретное, из-за чего вы чувствуете, что уже не так близки, как раньше?

– Я даже не знаю, – морщит лоб Рут, – может, мы стали меньше говорить по телефону, и у нас практически нет возможности остаться наедине. К примеру, две недели тому назад у меня был день рождения, и она позвонила только поздно вечером. Правда, она очень извинялась: у нее была ужасная ночь, а потом и весь день пошел насмарку. Я не сержусь на нее, я сама прекрасно знаю, что значит маленький ребенок в доме. Скорее всего, я слишком все усложняю, ведь это естественно, что у нее сейчас ни для кого нет времени. Возможно, это из-за того, что я сама слишком хорошо помню, как все было между мной и моей мамой.

– А как это было? – с интересом спрашивает Клодин.

– Я не особенно по ней скучала, – пожимает плечами Рут, – не помню, чтобы мне ее не доставало: у меня были свои будни, муж, работа, дети. Периодически я ее навещала – и все. Примерно то же самое происходит и сейчас, но теперь я сама на ее месте, и чувствую, что теряю мою дочь. Я повторяю еще раз, чтобы вы не сомневались, я счастлива за нее; я не ревную ее ни к мужу, ни к сыну, но получается, что – хочет она того или нет – она отдаляется от меня. Точно так же и я отошла от своей мамы. Это естественный процесс, я понимаю, но от этого мне не становится легче.

Рут отворачивается к окну, но продолжает говорить.

– Даже когда твоя дочь вырастает и сама становится матерью, ты по-прежнему ее мама, для тебя ничего не меняется. Ты точно так же ее любишь и ничуть не меньше за нее переживаешь, но, с ее точки зрения, положение вещей, да, изменилось – она больше от тебя не зависит. Пусть Талья очень ко мне привязана и, мне хочется верить, любит и уважает меня, но она может обойтись и без меня. Природа так устроена, что дети после определенного возраста уже не нуждаются в родителях так, как нуждались в них раньше. Наступит день – и меня не станет, и она прекрасно справится без меня. Так, собственно, и должно быть; это даже свидетельствует о том, что я полностью и хорошо выполнила свои обязанности, но мне нелегко с этим смириться.

Глаза Рут влажнеют, голос дрожит от сдерживаемых слез.

– Пусть я не нужна ей каждый день, это нормально, но я осталась… я знаю, что в моем сердце она занимала и всегда будет занимать самое главное место; а вот место, которое отведено мне, будет только уменьшаться и уменьшаться. Так устроена жизнь…

– Это то, что так пугает в старости, – тяжело вздыхает Това. – Дети создают свои семьи; у них появляются свои друзья, своя работа, а родители остаются родителями – они всегда там, и дети воспринимают их как что-то само собой разумеющееся. Я чувствую то же самое по отношению к моим родителям. Я помогаю им и провожу с ними массу времени, но и я воспринимаю их как что-то очень привычное, и для меня действительно намного более важны мои дети. Если быть честной до конца, то меня даже раздражает, что я должна заниматься ими за счет своего свободного времени вместо того, чтобы делать то, что мне действительно хочется, например, пойти в театр или провести время с детьми и внуком. Мне это намного приятнее, чем сидеть с папой в больнице. Очень нелегко разрываться между детьми и родителями, и очень неприятно в этом признаваться. В последнее время меня, во-первых, мучает совесть из-за моей неблагодарности, а во-вторых, я начинаю, как и вы, Рут, понимать, что близок день, когда и мои дети будут с удовольствием проводить время в кругу своей семьи, а связь со мной превратится для них в обременительную обязанность. Это тяжело, обидно и страшно.

«Для меня этот день уже наступил, – говорит себе Элла. – Эйнав предпочла мне других намного раньше, чем у нее появилась дочка».

«Вот и вы, наверное, – мысленно обращается она к Нири, – как и все остальные, спрашиваете себя: что могло заставить мою дочку отказаться от меня раньше времени? И, конечно, вините во всем себя».

Нири обводит взглядом группу и чуть-чуть подольше задерживается на Элле.

– Если на прошлой неделе вы говорили о том, что чувства, мысли и поведение матери влияют на ее связь с дочкой, то сегодня вы обсуждаете роль дочки. Так, к примеру, и в жизни дочки может наступить момент или сложиться ситуация, когда у нее появится потребность сблизиться с матерью или, наоборот, отдалиться от нее. И это никак не связано со сложившимися между ними отношениями, а просто необходимо для ее дальнейшего развития. Но судя по тому, что вы рассказываете, каждый раз, когда она чуть отдаляется, вам приходится бороться с чувством обиды и разочарования.

Она делает паузу и поворачивается к Маргалит.

– Я хочу поделиться с вами предположением, которое возникло у меня, когда я мысленно возвращалась к тому, что рассказала нам Маргалит на прошлой неделе. Она испугалась, когда Михаль захотела открыть документы, связанные с ее удочерением, и решила, что та делает это специально, чтобы ее унизить. Я предлагаю посмотреть на это иначе, как на потребность и необходимость познать себя. У каждого ребенка в тот или иной период взросления возникает желание определиться, проследить свои корни. Быть может, Михаль не столько отдалилась от Маргалит, сколько прибизилась к себе?

Нири вопросительно смотрит на Маргалит.

– Именно так, слово в слово, сказал мне тогда мой муж, – улыбается Маргалит, – он воспринял очень спокойно ее желание заглянуть в свое личное дело; он даже сказал мне, что я пытаюсь всеми правдами и неправдами вызвать в себе чувство вины.

Она задумчиво продолжает:

– Если отнестись к этому так, как вы предлагаете, – возможно, Михаль сделала это только ради себя самой – мне станет намного легче; я избавлюсь от чувства вины, а главное, перестану мучиться от обиды.

Нири переводит взгляд на Эллу.

– Мы не знаем, что заставило Эйнав уйти, – мягко произносит она, – но мы можем попытаться выяснить, как вы сами объясняете ее выбор.

Элла молча качает головой. Я не понимаю и не пойму ее, – беззвучно отвечает она. – Я не желаю себя защищать: я виновата – и точка; что сделано, того уже не исправишь.

Она молчит, опустив голову, и вместе с ней, смущенно понурив головы, молчат остальные.

– Я бы не сказала, что в последнее время мы отдалились друг от друга, – не выдержав напряженной тишины, говорит Анна, заправляя за уши непокорные локоны, – правда, я не заметила и какой-то особой близости. Возможно, это произойдет, как вы сказали, уже после родов.