Чтение онлайн

– «Плохо. Это очень плохо, Скраппи» – похоже, оправившись от первого впечатления, вызванного моей некрасивой выходкой, белая земнопони, носящая странное имя Френа, преисполнилась подозрительности, хотя и была достаточно воспитана для того, чтобы этого не показать – «Хотя я вижу, что ты не обманываешь нас… Наверное».

– «Повторюсь для непонятливых и пони с задержками в развитии – это вы, вы все возникли в моей жизни!» – упрямо огрызнулась я, сердито глядя на осколки, сиротливо разбросанные по столу. Чашка разлетелась вдребезги, и покрытые эмалью кусочки глины наполнили меня очень нехорошими предчувствиями – «И теперь осталось выяснить – зачем? Меня приютили пони, которые не спросили, кто я и откуда я родом, у меня появился замечательный муж, и мы ждем жеребенка… Что вы от меня хотите? Давайте разберемся с этим, и разлетимся в разные стороны, хорошо?».

– «Ух ты, ты округлилась?!» – кажется, кобылья часть этой десятки презрительно пропустила мимо ушей мои выпады, но мгновенно возбудилась, когда речь зашла об извечных для нашего пола ценностях – «Как здорово! И ты все это время молчала?».

– «Это мое дело!».

– «Но мы же приехали сюда для того, чтобы забрать тебя с собой, Скраппи» – растеряно проговорила альбинос. Отшатнувшись после моего удара, она вновь придвинулась ближе, робко дотрагиваясь до моего крыла – «Мы приехали для того, чтобы забрать тебя домой, Скраппи. К твоей настоящей семье!».

– «Да-да, я помню» – упрямо сжала рот Френа. Поглядев в окно, за которым мелькали ветки проносящихся мимо деревьев, она, казалось, раздумывала над чем-то – «Да, я помню. А я гляжу, ты совсем не изменилась, и все так же готова с удовольствием перечислять все обиды, которые тебе, якобы, нанесли окружающие. Эх, помню тебя еще во-от такой шмакодявкой, бегающей за мной после занятий, и ябедничающей на всех вокруг…».

– «Я? Ябедничала? Ох, какой ужас!» – покраснев, я прикрыла мордочку копытами. Кажется, это послужило каким-то сигналом для окружавших меня пегасок, и сидящие на своих полках или диванчиках кобылы начали исподволь, но довольно энергично, придвигаться поближе ко мне – «Нет-нет, это вряд ли! Это, наверное, была какая-то другая шмакодявка!».

– «Да брось, мы все это помним!» – улыбнулась Соя, глядя на меня своими красными глазами, словно пытаясь попрактиковаться на мне в прикладном гипнозе – «И как Бумц плевал в тебя через трубочку жеваными бумажками, а нас потом, всех, оставили без сладкого, и как ты рассказала учителям о Громе, когда он, за школой…».

– «О, я вас умоляю!» – зарычал с полки пятнистый пегас. Вернувшийся из тамбура жеребец не рискнул вновь занимать столь ненадежное место, как нижняя полка, и после коротких попихушек, обосновался под потолком, согнав на свое место одну из кобыл. Похоже, он решил, что теперь-то он находится в относительной безопасности, и мне, с моим пузом, до него явно не допрыгнуть. Увы, мерзавец был прав – вагон был слишком мал для моих порхалок, а лезть по узкой лесенке я точно бы не стала – «Собрались кобылы, и пошли языками чесать! А я вам говорю, что это не она! Акцент появился какой-то, крылья эти разросшиеся, рассказы про потерю памяти… Да кого она хочет обмануть? Не бывает такого – и точка! Ну, ничего! Как вернемся в Сталлионград, соратники-то ее выведут на чистую воду!».

– «Для начала – вызовем на собрание, и там как следует ее обсудим» – поджала губы худая, точно вобла, кобыла. Темно-коричневая шерсть едва заметно лоснилась в тех местах, где ее мослы [247] заметно выпирали из-под покрытой жесткой шерстью шкуры. Словно в насмешку, на ее бедрах красовались метки в форме рыбьего скелетика – «Вы всегда были к ней чересчур добры, Френа, но эта мерзавка никогда не ценила ни вашей доброты, ни нашего долготерпения. А что она устроила после того, как мы выпустились из нашего интерната? Сбежала в Сталлионград! Прямо с церемонии выпуска! Да и потом…».

– «И что потом?» – заинтригованная, я вслушивалась в поток из обвинений, стараясь максимально быстро запоминать все сказанное сердитой кобылой. Похоже, «прежняя» Скраппи и впрямь была «трудным жеребенком», но почему ее, да и остальных, поместили в интернат? Что, все и впрямь было так плохо? Дети без родителей или «надежда нации», за которой требовалось круглосуточное наблюдение?

– «Об этом с тобой еще побеседуют, я уверена!» – фыркнула бурая, пренебрежительно поворачиваясь ко мне спиной – «Еще как побеседуют! Так что можешь не строить из себя бедную, забытую всеми пони – нас ты не разжалобишь, и твой будущий приплод тебе не поможет! Правильно, кобылки, я говорю?».

– «Так значит, жеребенок?» – похоже, ее подруги совершенно не разделяли боевого настроя тощей, и постепенно придвигаясь ко мне, собрались вокруг меня плотным кружком – «Ух! А когда роды?», «А ты уже знаешь, кто это будет?», «А тебе разрешили, или ты сама?!».

– «Эммм… Ну не сама, конечно, мне еще и муж помогал» – рассмеялась я, ловя краем глаза одобрительную улыбку Стоун «Френы» Стик. Похоже, она была бессменным воспитателем этих пегасов, и размолвки в ее группе искренне ее расстраивали – «Сколько? Да уже… Раз, два, шесть… Да уже двенадцать месяцев, представляете?».

– «Скооооолько?!».

– «Двенадцать. Странно, правда?» – усмехнулась я, проводя задним копытом по тяжелому, словно наполненный водой барабан, пузу. Подросший за зиму жеребенок перестал брыкаться и долбить ногами в мою печень, и теперь, неторопливо и солидно, шевелился где-то справа-сзади, своим весом заставляя мой позвоночник выгибаться, словно у хорошей верховой лошади, годной под седло – «Сестра опасается переношенности, и даже предложила мне стимулировать роды, представляете? А кто будет – не знает никто. Аппараты с ума сходят, когда пытаются меня просветить, да и магия не помогает, так что врачам остается только использовать деревянные трубочки да гадать на каше и киселе. Кстати, а когда завтрак и чем тут покормят голодную кобылку?».

– «Завтрак через полчаса. Нам могут принести его сюда, но лучше, если мы перекусим на вокзале» – призадумавшись, решила Стик. Услышав ее решение, кобылы переглянулись, и с разочарованными стонами начали расходиться, принимаясь заправлять постели, сворачивать белье и занимать место в очереди, мгновенно вытянувшейся в сторону единственного в вагоне санузла. Похоже, им до смерти хотелось сейчас же, не сходя с этого места, замучить меня множеством вопросов, но перечить своему «воспитателю» никто и не подумал. Решив не отставать от других, я поднялась с дивана, и начала складывать свою постель, выданную мне сумрачной проводницей на Кантерлотском вокзале. В отличие от курсирующих по Эквестрии поездов, сталлионградские экспрессы отличались не столь высоким уровнем комфорта – вместо облицовочных панелей из настоящего дерева, в вагонах повсеместно использовался шпон [248] , местами достаточно потертый спинами многочисленных пассажиров, а вместо комфортабельных двухъярусных кроватей – откидные полки и диваны, стоящие вдоль широких и длинных окон. На мой взгляд, вагоны были вполне комфортабельны – гораздо удобнее тех, что отпечатались в памяти древнего, просто это был иной комфорт. Фаянсовый, причудливой формы унитаз был стар, но чист; потертые медные перильца и поручни, идущие вдоль стен, были потертыми и носили на себе отпечатки множества зубов, однако привинчены и прибиты они были на совесть, гарантируя ухватившемуся за них пони безопасность без риска улететь при торможении поезда вместе с оторвавшейся от стены рукоятью; потертый кое-где до дыр, но чистый палас на полу – скромные удобства без показного радушия, но сам факт их наличия согревал не хуже иного очага. Бдительно пересчитав сданное нами постельное белье, толстая, пожилая пони покивала головой, и вдруг, присев, испытующе посмотрела на нас, переводя взгляд с одного пегаса на другого.

– «Ну что, молодежь?» – голос ее был низким, но без грубости, свойственной базарным бабкам или спитым вокзальным толстухам – «Как поездка? Все ли пришлось по нраву? Что нового увидали там, в Эквестрии?».

– «Хорошо прокатились! Все понравилось!» – присаживаясь на диванах, без какого-либо удивления откликнулись мои попутчики. Похоже, подобные разговоры были им не в новинку, и я навострила уши, прислушиваясь к завязавшемуся разговору, глядя в широкое окно. Их было всего четыре на весь вагон, по два на каждой стене, но какие это были окна! Длинные, широкие, они разительно отличались от квадратных окошек эквестрийских вагонов, и глядеть в них было сущее удовольствие. Мало-помалу, я отключилась от доносившегося до меня разговора, не содержащего в себе ничего для меня интересного – впервые побывавшие в Кантерлоте пегасы вовсю расписывали его красоты, рассказывали про облачный Клаудсдейл, представлявший собой небольшую страну из облаков, смеясь и гримасничая, пытались передать ужимки столичной знати. Что ж, для них это и вправду было путешествие в экзотическую страну, раскинувшуюся за пределами их родины, а для меня… Чтобы не портить впечатление остальным напавшей на меня зевотой, я таращилась в окно, мало-помалу настолько увлекшись этим зрелищем, что даже забыла, что хотела сказать в ответ на промелькнувший на периферии сознания какой-то выпад в мою сторону черно-белого жеребца.

Свистнув, поезд выскочил из зеленого тоннеля деревьев, чьи ветви склонялись над крышами состава, словно арка храма, посвященного природе и ее могуществу, и без малейшего усилия, наддал ходу, словно радуясь вновь обретенной свободе. Постукивание колес сменилось тихим шипением, изредка прерываемым коротким покачиванием вагонов, словно рельсы под нами враз, вопреки законам физики и здравому смыслу, внезапно сменились магнитной полосой. «Шелковый путь», как объяснила мне заметившая мое удивление Соя – его поддержание требует от земнопони Сталлионграда немалых усилий, ведь рельсы просто-напросто сваривались друг с другом, образуя длинные, без стыков, полосы стали, по которым катили пассажирские поезда, но он был предметом всеобщей гордости, и многие пони считали своей почетной обязанностью хоть раз поработать на прокладке или обслуживании этих путей. Что ж, я могла ей поверить – без стука колес, казалось, будто вагон – это длинная комната, внезапно обретшая чудесную способность к перемещению, и укатившая в далекие края. Приникнув к окну, я с жадным любопытством разглядывала возделанные поля, разграниченные длинными, ровными рядами деревьев, тянувшиеся между ними дороги, соединяющие собой небольшие деревни, чьи широкие, словно прижавшиеся к земле дома, были раскрашены в синие, зеленые и желтые цвета. После двух лет, проведенных в Эквестрии, мой глаз тотчас же ухватился за эти жилища, так отличающиеся от стремящихся вверх, «пряничных» домов эквестрийцев. Собранные из чего-то, издалека напомнившего мне обычный брус, в подавляющем большинстве, они были одноэтажными, стремящимися не вверх, но вширь, вполне заменяя отсутствующие надстройки легкими, летними верандами, весело блестевшими своими стеклами на проносящиеся мимо поезда. Памятуя картины запустения, присущие оставшимся в прошлом деревням и поселкам, я прижалась носом к стеклу, но как ни старалась, так и не смогла увидеть разрушенные, покосившиеся хибары, выбитые окна или заросший бурьяном огород. Все дома казались хоть и не новыми, но ухоженными, стоявшими возле небольших, но тщательно возделанных полей. Казалось, что лишенные возможности, как встарь, неограниченно развиваться экстенсивно, вширь, потомки древней расы напряглись – и воспитали в себе невиданную доселе среди них педантичность, не позволявшую простаивать без дела ни одной полоске земли, ни одному водоему – зарастать ряской и тиной, а лесу – превращаться в заваленный мусором и упавшими деревьями участок бурелома. Даже полоса земли, граничащая с железной дорогой, была засеяна подсолнухами, благодаря отсутствию деревьев, вдоволь получавших солнца и дождя. Изогнувшись дугой, поезд пронзительно засвистел, переползая через мост – огромный каменный исполин, поднявший над водой высокие опоры-колонны, украшенные огромными, хотя и потемневшими от времени и паровозного дыма, символами молота и шестерни. Колеса загрохотали по вернувшимся стыкам, каменные бортики, доходившие до середины окон, бросали этот грохот нам в уши, отражая его вновь и вновь, пока творившиеся снаружи шум и лязг, смешавшись, не превратились в настоящую какофонию… Но поезд уже вылетел из каменного коридора на простор полей, лесов и перелесков, и вновь зашуршали под его колесами гладкие рельсы, неся нас к огромному городу-государству, царящему над всем востоком страны.