Чтение онлайн

10. Если в этой идее есть доля правды, то почему же все языки не используют одно и то же слово для обозначения определенного объекта? В конце концов, по-английски мы говорим «дог», по-французски — «шьен», а по-тамильски — «наи».

Дело в том, что наш принцип распространяется на родовой «протоязык», когда все только начиналось. И как только основа была заложена, возникающие непроизвольные различия породили расхождения в языках: включился магический механизм. Как происходит толчок к началу новых процессов — это всегда вопрос эволюции.

Поддержка этой идеи также приходит из сравнительной лингвистики (Berlin, 1994). В одном южноафриканском племени есть дюжина слов для обозначения разных видов рыб и также много имен для птиц. Если попросить англоговорящего человека классифицировать эти непонятные ему слова по группам — на рыб и птиц, он прекрасно с этим справится, что свидетельствует о непроизвольной связи между внешним видом объекта и звуками, которые используются для его обозначения.

11. Синтаксический «набор» слов имеет поразительное сходство с движением рук. Если я говорю «потрогай свой нос», вы без труда двигаете рукой по кратчайшей траектории, согласованно сгибая локоть и пальцы в соответствующей последовательности сокращения мышц. Но вы также можете, если захотите, завести свою руку за шею и потрогать нос, выставив ее вперед, даже если никогда прежде этого не делали. Иными словами, заданы только цель (коснуться носа) и вся стратегия (сокращение проксимальных мышц [82] в первую очередь и постепенное подключение других подпрограмм для более отдаленных соединений), а не точная последовательность мышечных сокращений. Этот ориентированный на цель «набор» двигательных подпрограмм не отличается от «набора» слов в длинном предложении.

Мы также должны отделить вопрос о функциональной автономии синтаксиса и семантики в мозгу современного человека от вопроса о его эволюционных источниках. Синтаксис почти наверняка является модульным, поскольку мы знаем, что пациенты с поврежденной зоной Вернике могут иметь один модуль при отсутствии другого. Они способны складывать безупречные грамматические формы, не имеющие никакого смысла (как в примере Хомского — «Бесцветные зеленые идеи неистово спали»), демонстрируя, что зона Брока может создавать синтаксические структуры сами по себе. Однако из этого не следует, что синтаксис не развивался из некоторой способности к обработке.

По аналогии посмотрим на три маленькие косточки в нашем среднем ухе, которые усиливают звуки. Они присущи млекопитающим — у наших предков — рептилий их не было. Оказывается, что у рептилий, тем не менее, есть три косточки на каждой стороне многостворчатой нижней челюсти, пригодной для глотания крупной добычи, но не для жевания, в то время как у млекопитающих есть только одна нижняя челюсть. Из сравнительной анатомии мы знаем, что из-за их случайного анатомического расположения две задние кости челюстей рептилии ассимилировались у млекопитающих в ухе для усиления звуков.

«Модули» слуха и жевания современных млекопитающих независимы друг от друга структурно и функционально (то есть вы можете потерять челюсть и не стать глухими). Как только эволюционная последовательность четко прослеживается, становится кристально ясно, из какой функции развивается другая. А по моему убеждению, подобное то и дело могло происходить с синтаксисом и другими качествами языка, как было показано здесь, — предположение, которое неприемлемо для многих лингвистов.

Одна из причин трении между «чистыми лингвистами» и нейрофизиологами заключается в том, что первую группу интересуют толькоправила, присущие системе, и не заботит вопрос, почему эти правила сформировались и как они связаны со структурами мозга и с другими его функциями. Такие вопросы для правоверного лингвиста также лишены смысла, как теоремы Ферма [83] или Гольбаха [84] для некоторых теоретиков, интересующихся простыми числами. (И любой разговор об эволюции, нейронах или роли ангулярной извилины в способности считать будет казаться далеким от его интересов!) Ключевое различие заключается в том, что синтаксис претерпевал эволюцию в течение 200 тысяч лет или дольше в процессе естественного отбора, тогда как теории чисел меньше 2000 лет, и присущие ей правила не прошли ни отбора, ни адаптации в любом смысле. Несомненно, сама по себе полная бесполезность теории чисел делает ее соблазнительной для многих математиков, занимающихся «чистой» наукой!

1. Есть и другая возможность. Это «запаздывание» не имеет функционального значения, а происходит из-за того, что событие в мозгу неизбежно «растягивается» во времени. Поскольку там нет «киноэкрана», на который в реальном времени смотрит маленький человечек (гомункулус), нет основания ожидать точной синхронности между переживанием волевого усилия и нервной активностью, порождающей соответствующие движения. Эту точку зрения бурно отстаивает выдающийся американский философ Дэн Деннет, и в ней есть преимущество закона экономии. (Хотя в биологии закон экономии может быть обманчивым, учитывая пути эволюции. Как однажды сказал Фрэнсис Крик: «Бог хакер, а не строитель».) Вегнер (2002) и Черчлэнд (1996, 2002) внесли важный вклад в развитие проблемы свободы воли. Благодаря им, а также Фрэнсису Крику, Кристофу Коху и Джеральду Эдельману, сегодня изучение сознания считается достойным занятием.

Здесь возникает одна трудность с идеей «растянутости» во времени — почему сбой в синхронизации между активностью мозга и ощущением волевого акта происходит всегда в одном направлении. Если это просто сбой, то можно было бы ожидать, что переживание произвольного акта хотя бы в редких случаях опережает активность мозга.

Честно говоря, философы, с некоторыми исключениями, недалеко продвинулись в понимании сознания. В частности, это касается Пат и Пауля Черчлэнд, Джона Серла, Дэна Деннета, Джерри Фодора, Дейвида Чалмерза, Билла Херстейна, Неда Блока, Рика Краша, Алвы Ноу и Сузан Херли (хотя даже эта группа просвещенных имеет склонность находить извращенное удовольствие в несогласии между собой ad nauseam [85] ).

2. Если эти идеи верны, тогда мы можем сделать еще одно предположение. Нормальный человек, посылая руке команду двигаться, получает обратную связь от зрения и проприоцептивных ощущений (суставов и мышц) о том, что рука повинуется команде. Но если использовать систему зеркал и помощника в перчатке, тогда испытуемый будет видеть свою руку совершенно неподвижной — то есть не двигающейся. Даже невзирая на это, двигательные командыбудут отслеживаться его мозгом, а рука будет чувствоватьдвижение, но выглядеть недвижимой (Ramachandran, Blakeslee, 1998). Нормальные люди, сталкиваясь с такой несообразностью, будут переживать потрясение, говоря что-нибудь вроде: «Боже мой, что происходит! Почему рука не двигается?». Тем не менее, когда мы попробовали провести этот опыт над непарализованной правой рукой у больной с анозогнозией, вызванной поражением правого полушария, она спокойно сообщила нам, что отлично видит, как двигается ее рука, то есть проигнорировала это несоответствие. Продолжая аналогию между анозогнозией и шизофренией, я предполагаю, что в ситуации с «зеркальным ящиком» шизофреники будут вести себя таким же образом — они будут видеть «галлюцинацию» со своей движущейся рукой.

3. Существует два различных взгляда на проблему квалии (Ramachandran, Blakeslee, 1998). Первый, как я думаю, теснейшим образом связан с самоощущением — это вопрос — головоломка о наличии вообще каких-либо субъективных ощущений. Почему каждый из нас, включая и меня, не может быть зомби, который выполняет свою работу? Почему могут существовать два параллельных описания или «рассказа» о мире — субъективный рассказ Т и объективный рассказ «Оно»? Второй — почему ощущения принимают те или иные конкретные формы. По моему мнению, он более поддается научному изучению, и решение этой проблемы может также подвести нас ближе к ответу на первый вопрос.

Давайте проиллюстрируем его следующим парадоксом. Представьте, что я показываю вам двух абсолютно схожих людей. Одни из них с этого момента (без его ведома) будет помещен в камеру и обречен на мучительное существование, а другой будет жить на свободе в свое удовольствие. Если я спрошу вас: «Хорошо ли я поступлю, если я поменяю местами этих двух людей, пока они спят?» — вы согласитесь или по крайней мере не увидите никакой причины, по которой так делать нельзя. Но если я изменю вопрос и скажу: «Предположим, что вы один из них (тот, кто живет на свободе)… Хорошо ли будет, если я произведу этот обмен?» — вы ответите: «Нет, нехорошо». И как вы объясните это логически, если считаете, что существует только «объективный мир» — мнение третьей стороны?

Похожий вопрос поднимался в Древней Индии философами Санкхья [86] (как цитирует его Эрвин Шредингер в книге «Mind and matter» («Разум и материя»).

В качестве примера второй проблемы квалии посмотрим, каким образом мы ощущаем два разных физических измерения: длину волны (зрение) и высоту звука (слух). Несмотря на то что длина волны является непрерывным изменением, мы видим цвета как четыре качественно различных ощущения — красный, желтый, зеленый и синий. Эти четыре цвета субъективно воспринимаются как «чистые» — они не кажутся промежуточными или состоящими из других цветов. Смежные цвета в этом наборе четырех — «смешивающиеся», то есть мы можем видеть, что оранжевый составлен из красного и желтого, а лиловый — из красного и синего, Но несмежные цвета не поддаются смешению, как масло и вода. Довольно трудно представить себе голубоватый желтый или красноватый зеленый. Следовательно, по-видимому, цветовое восприятие «раскладывается» на четыре несмешивающихся вида. Но в случае с частотой звуковой волны это не так: мы слышим весь спектр от самой низкой до самой высокой частоты как непрерывное звучание в квалии.