Чтение онлайн

Все это очевидно, но вопрос в том, почему так должно быть. Сказав, что это происходит из-за того, как цвета закодированы (используя три рецептора в глазу — для красного, зеленого и синего — и четыре нервных пути), все равно не объяснишь, почему квалия должна раскладываться на четыре элементарных субъективных ощущения. И наконец, поскольку информация о длине волны извлекается с помощью вычислительных коэффициентов активности трех классов колбочек, теоретически они должны быть представлены в мозгу и субъективно восприниматься как непрерывные, подобно высоте звукового тона. Тот факт, что разные модальности ощущений прилагаются к длине волны и частоте тона, предполагает, что квалия не может быть вторичной. У нее должна быть эволюционная функция, например служить мнемоническим задачам, чтобы помечать такие вещи, как съедобные фрукты (красные), несъедобные фрукты (зеленые) или, наоборот, съедобные листья (зеленые), или сексуально привлекательный зад самки примата (красный и голубой) и т. д. Высота тона не используется подобным образом для «меток» объектов. По общему признанию, это притянутый за уши аргумент для различения цветовой квалии, но, размышляя на эту тему, трудно избежать таких натяжек (см. также Crick, 1994; Ramachandran, Hirstein, 1997; Crick, Koch, 1998) Ричард Докинз спросил меня, могут ли летучие мыши, которые «видят» предметы и качество поверхностей с помощью эхолокации, использовать цветовые ярлыки, когда они ощущают и обозначают структурные качества звуковой информации. Я согласился с тем, что это не такое уж неправомерное предположение.

Другой взгляд на интроспективное сознание состоит в том, что исходно оно возникло для того, чтобы стимулировать разум других людей помогать развивать сложные идеи в сознании других. Ник Хамфри высказал эту версию на конференции, которую я организовал в Кембридже (Josephson, Ramachandran, 1979). Подобные идеи были у Дейвида Премака и Макса Хаузера. На той же встрече Хорас Барлоу предположил существование тесной связи между языком и сознанием.

Квалия может нуждаться в самоощущениях, но мне трудно поверить в то, что ей необходим окончательно сформировавшийся язык в обычном понимании этого термина. Как я заметил на той конференции в Кембридже, квалия в целом, а цвета в частности гораздо более «мелкозернисты», чем слова, которые используются для их обозначения.

4. Было бы интересно посмотреть, как пациент станет реагировать на укол иглой, испытывая эффект «отстраненности» от тела. Будет ли у него кожно-гальваническая реакция? Будет ли он чувствовать боль или хотя бы тактильные ощущения, как если бы его телоиспытывало боль, a он просто наблюдал за этим со стороны? Вопрос о кожно-гальванической реакции также можно задать про пациентов, находящихся под воздействием кетамина [87] , поскольку они тоже испытывают чувство отстраненности от тела.

5. Другой способностью, тесно связанной с семантическими аспектами языка, является обращение с символами: способность «жонглировать» зрительными образами объектов в своем мозгу «офлайн».

Чтобы проиллюстрировать это, я предлагаю мыслительный эксперимент (в отличие от экспериментов философов, мой опыт можно провести). Представьте себе, что я показываю вам три ящика разных размеров, стоящие на полу, и некий приятный предмет, свисающий с высокого потолка. Я быстро составляю три ящика, вниз поставив самый большой и сверху два меньших, затем становлюсь на них, чтобы достать награду.

Шимпанзе тоже может решить эту задачу, но он добьется этого решения путем проб и ошибок, исследуя ящики на практике.

Теперь я вношу в эксперимент изменение. Все три ящика помечаю тремя цветными светящимися точками, например красной — большой ящик, синей — средний ящик и зеленой — маленький ящик, и размещаю их порознь на полу. Я приглашаю вас в комнату и даю вам некоторое время, достаточное, чтобы запомнить, какую точку имеет каждый из ящиков. Далее выключается свет, и теперь вы видите только символы ящиков — светящиеся цветные точки. После этого я вношу в темную комнату светящийся предмет — награду и закрепляю его на потолке. Если у вас здоровый мозг, то вы без всяких колебаний поставите красную точку в основании, синюю в середине, а зеленую сверху, а затем вскарабкаетесь на них. Другими словами, будучи человеческим существом, вы способны создавать случайные символы (по свободной аналогии со словами), а потом «жонглировать» зрительными образами объектов в своем мозгу, производя мысленное воспроизведение реальности, чтобы найти решение. Вы сможете сделать это, даже если на первом этапе увидите ящики только с красной и зеленой точками, отдельно — ящики с зеленой и синей точками, а на стадии эксперимента я покажу вам отдельно ящики с красной и зеленой точками (поскольку сложение даже двух ящиков дает вам лучший доступ к награде). Совершенно уверен, что теперь вы сможете мысленно «жонглировать» символами, чтобы определить переходные условия: если красный ящик больше, чем синий, а синий больше, чем зеленый, значит, красный должен быть больше, чем зеленый. Это позволит вам и в темноте поставить зеленый ящик на красный, даже при том, что относительные их размеры будут невидимыми.

Человекообразная обезьяна определенно не сможет выполнить такое задание, поскольку оно требует мысленных манипуляций «магическими» (условными) знаками, что является основой языка. Тем не менее, до какой степени речь является необходимым условиемрассуждений «если… то» — особенно в новых ситуациях? Что, если бы вы попробовали провести эксперимент с пациентами, страдающими афазией Вернике [88] , не понимающими речь? Или с афазией Брока [89] , при которой люди имеют трудности с такими грамматически-функциональными образованиями, как «если… то»? Такие эксперименты могут сильно помочь нам в изучении неуловимого раздела между речью и мышлением.

А как насчет способностей, которые требуются для игры в шахматы (необходимость предположения «если… то»), решения алгебраических задач (у Джона и Мэри было девять яблок: у Джона было вдвое больше, чем у Мэри Сколько яблок было у каждого?) или составления компьютерных программ? Могут ли больные с афазией Брока или Вернике выполнять такие задания, если предположить, что они были хорошими шахматистами, математиками или программистами до болезни? И наконец, у классической алгебры есть собственный «синтаксис», у программирования — свой «язык», но до какой степени они подключаются к механизмам мозга как естественный язык?

Однако не слишком ли мы перегибаем палку? В конечном счете большинство из нас может представлять себе последовательность зрительных образов, не называя в уме такие слова, как «если… то», — так зачем вообще ссылаться на язык? Однако здесь нам нужно быть осторожнее, чтобы не потонуть в интроспекции; ведь вполне возможно, что даже то, что воспринимаетсякак жонглирование зрительными символами, может быть безмолвным бессознательным использованием тех же нервных механизмов, что и в определенных аспектах речи.

6. Но не приводит ли этот взгляд на «репрезентацию репрезентации» к бесконечному регрессу? Не понадобится ли вам еще и третичная репрезентация вторичной репрезентации?

Это необязательно. Представьте себе предложение: «Я знаю, что он знает, что я знаю, что он угнал мою машину». Оно влечет за собой репрезентацию его репрезентации моей репрезентации. Но если я пойду дальше, то не смогу удерживать большее количество репрезентаций одновременно; они начнут угасать, как эхо. (Хотя я могу вычислить их в уме.) Одна метарепрезентация уже является большим подспорьем, и здесь у эволюции может просто не быть иного выбора, кроме как развивать способность к ограничениям, учитывая наши уже существующие лимиты памяти и внимания. Сознание имеет гораздо более ограниченные возможности, чем мы обычно полагаем.

7. Что именно влечет за собой это «изготовление удобных в обращении порций» квалий, речи и мышления (см. с. 115)? Здесь мы входим в сумеречную зону: это загадочная ступень эволюции, которая трансформировала человекообразное мышление в человеческое сознание и самосознание. В книге «Фантомы мозга» я высказываю предположение о существовании четырех функциональных свойств, совмещенных с нейрофизиологическими событиями, которые оказываются привязанными к квалиям, в противоположность качествам, не связанным с этими событиями (как, например, ретроспективный взгляд). Я называю их «четыре закона квалии»: 1) очевидность/бесповоротность; 2) воскрешение в памяти явного смысла или семантических значений; 3) кратковременная память; 4) внимание.

В книге «Фантомы мозга» я подробно описываю первый закон, поэтому сейчас просто сделаю короткое резюме остальных трех. У пациента с параплегией коленный рефлекс остается неповрежденным — удар по его сухожилию неизменно вызывает коленный рефлекс; но он не испытывает квалию. Причина в том, что ощущение, идущее от спинного мозга, подключается только к одному выходу — сокращению мышцы — и не может быть использовано любым другим образом. С другой стороны, нагруженный квалией объект восприятия (такой, как зрительное восприятие желтого пятна на брюках) имеет несчетное количество толкований, например «банан», «желтыйзуб», «лимон». Слово «желтый» предоставляет вам роскошь выбора: какое «толкование» выявляет текущие потребности, предписанные поясной извилиной и другими лобными структурами. Выбор, в свою очередь, требует от вас удерживать информацию в «рабочей» памяти (закон третий) столько времени, сколько понадобится, чтобы задействовать внимание, используя поясную извилину (закон четвертый). На этом мы закончим наш экскурс в мои «четыре закона квалии».