Чтение онлайн

Западная Индия может стать для Нидерландов большим источником выгоды.

Уменьшение силы врага, когда он добывает серебряные пластины.

Вскоре после этого голландцы расширили сферу своей деятельности, следуя тем же путем к побережью Западной Африки, что и португальцы, начиная с принца Генриха, почти двумя столетиями ранее; их явной целью было получить долю прибыли от бурно развивающейся торговли золотом в этом регионе.

В ретроспективе кажется совершенно очевидным, что португальская империя сильно пострадала от своего вынужденного брака с Испанией, так как непокорные голландцы обладали рядом серьезных преимуществ. Одним из них был тот факт, что Нидерланды с их процветающими космополитическими торговыми рынками в таких местах, как Антверпен и позднее Амстердам, были ведущим источником многих товаров, которые африканцы требовали в обмен на свое золото. В их число входили популярные манильи, слитки железа, различные металлические изделия, а также текстиль, как европейский, так и индийский. Португальцы, напротив, не производили почти ничего, что высоко ценилось бы на африканском побережье.

Чтобы поддержать свои торговые амбиции, Голландия также создала огромный судоходный потенциал, включая мощный военный флот. Однако самое важное преимущество голландцев было парадоксальным. Из-за того, что имперская экспансия Португалии произошла так быстро, она оказалась сильно перенапряженной. Пионер империализма Португалия разбогатела, но ее модель, основанная на скудных людских ресурсах, учитывая численность населения страны, зависела от наемников и по своей сути была самоограничивающейся. В то время как другие державы стремились к собственному богатству за границей, Лиссабон не смог импровизировать достаточно быстро и вскоре оказался не в состоянии идти в ногу со временем. Европейские соперники (в частности, французы и англичане) уже начали перехватывать владения Португалии в XVI веке. Но на исходе того столетия именно у голландцев появилась самая сильная политическая мотивация для совместных действий с пиренейцами, и они разработали соответствующую стратегию: лицензирование купцов для организации колониального правления и нанесение ударов по Португалии там, где ее зарубежное присутствие было самым тонким или где она была наиболее уязвима экономически, заставляя ее делать трудный выбор в отношении того, какие активы она могла бы реально удержать. Поскольку имперская борьба за контроль над черными телами и богатствами, получаемыми от них, продолжала привлекать другие державы, полтора века спустя англичане применили практически ту же стратегию против французов.

Когда в 1624 году голландские корабли начали наступление на португальскую Бразилию, Хенок Эстартениус, кальвинистский священник, плывший с флотом, емко подытожил стратегию Голландии в Тридцатилетней войне. Наступление на бразильский Пернамбуку, по его словам, было не чем иным, как "средством и путем, с помощью которого отвлечь оружие короля Испании от нашего горла и перерезать нервы, с помощью которых он поддерживает войны в Европе". Эта кампания получила необычайный импульс три года спустя, когда голландский адмирал Пит Хейн захватил большой испанский серебряный флот в битве при Матансасе у побережья Кубы, захватив груз золота на сумму не менее 11,5 миллиона гульденов. Прибыль была настолько огромной, что позволила Вест-Индской компании, зафрахтованной в 1621 году и все еще испытывавшей трудности, финансировать большой новый флот, а также выплатить акционерам 50-процентные дивиденды. Как обычно рассказывают, в последующих главах этой истории всегда подчеркивалось использование этого расширенного флота для захвата крупнейших сахароносных районов Бразилии, чего голландцы действительно добились. Однако в большинстве рассказов мало внимания уделяется тому, как новая торговая мощь Голландии была использована для расширения влияния страны на африканском побережье за счет Португалии. По мнению голландцев, Африка и ее рабы были наиболее важны для победы над Португалией, а затем и для того, чтобы сделать Бразилию выгодной для Голландии. И все это началось с успешного штурма Эльмины, которая все еще рассматривалась в Европе как ключ к стратегическим золотым рынкам Западной Африки.

Наступление на Эльмину стало первым залпом в новом, квазиглобальном и пока еще мало освещаемом конфликте, начавшемся в эпоху, когда сентенция о том, что война - это политика другими средствами, могла бы быть улучшена с помощью крошечной поправки: Европейская торговля в начале семнадцатого века была войной другими средствами. На практике это означало, что одновременные голландские наступления в Африке и в Новом Свете поставили Португалию перед беспрецедентным выбором, показав, насколько ее торговые и административные возможности превышали ее возможности. Как пишет Тилли, " ее внутренние запасы людей , древесины и других ресурсов для имперских авантюр оставались опасно тонкими, настолько, что на "португальских" кораблях шестнадцатого века часто не было ни одного португальца, кроме их командиров".

В первые десятилетия XVII века, чтобы справиться с этим кризисом, некоторые в Лиссабоне призывали корону отправить отряды из флота, обслуживающего торговлю азиатскими пряностями, для борьбы с голландцами в Африке. Другие утверждали, что Ост-Индия просто слишком ценна, чтобы подвергать ее такому риску. По крайней мере, на первых порах азиатские интересы победили. Именно это привело к тому, что Эльмина долгие годы оставалась без достаточного пополнения запасов и с сокращающимся числом людей для ее защиты. Но взятие Эльмины в 1637 году, за которым быстро последовал захват Сан-Томе и Луанды, подняло чувство тревоги в Лиссабоне на совершенно новый уровень, заставив радикально пересмотреть имперские интересы короны и вернуться к Атлантике. Луанда поставляла португальцам двадцать тысяч рабов в год до того, как ее захватили голландцы. Это, конечно, далеко не тот объем, которого работорговля достигнет в последующие века, но для того времени и эпохи это уже необычайно много.

Распространенная поговорка той эпохи гласила: " Без Анголы нет рабов , без рабов нет сахара, без сахара нет Бразилии", и трудно представить себе формулу, которая содержала бы больше исторической правды об атлантическом мире того времени. Благодаря рабскому труду, поставляемому из Анголы, Бразилия за поразительно короткий срок превратилась в сахарную державу и ведущий центр прибыли Португалии. В течение первых трех десятилетий после высадки Педру Алвареша Кабрала в Южной Америке в 1500 году Бразилия занимала скромное место в экономической схеме молодой португальской империи. Она не была богата ни золотом, как Африка, ни пряностями, как Азия. Практически единственным предметом торговли, представлявшим интерес, был экзотический тропический продукт - бразильское дерево, которое использовалось для изготовления блестящих красных красителей. Из-за этого многие считали Бразилию просто пунктом остановки на пути на Восток для кораблей, которые следовали тем же зигзагообразным путем, что и Кабрал, - галсами далеко на запад, а затем пересекали Атлантику на восток, чтобы обогнуть мыс Доброй Надежды и выйти в Индийский океан. Как сетовал исследователь Америго Веспуччи, " можно сказать, что мы не нашли ничего полезноготам кроме бесконечного количества красильных деревьев, канафистул... и других природных чудес, которые было бы утомительно описывать". Другой летописец того времени, Юлий Цезарь Скалигер, был еще более язвителен в своей оценке специй, найденных в Бразилии, назвав их " скудными, неблагородными и плохими ." С исторической точки зрения в этом, конечно, есть высшая ирония: сахар, в производстве которого Бразилия вскоре станет доминировать, вскоре должен был стать величайшей специей из всех , причем несравненно более ценной. Действительно, к 1660 году стоимость сахара на мировых рынках превышала стоимость всех остальных тропических товаров вместе взятых.

Так получилось, что первые шаги Лиссабона по фактическому управлению Бразилией были сделаны лишь в 1530-х годах. Именно тогда корона приступила к созданию ряда феодальных концессий, называемых донаториями, или капитанствами, более или менее копируя схему, по которой несколькими десятилетиями ранее был организован Сан-Томе. португальский абсолютизм зависел В отличие от Кастилии, которая могла получать большие доходы за счет местного налогообложения, от имперской торговли и предпринимательства, которые он вверял не прямому государственному управлению, а финансовым амбициям своей знати. В такой системе колонии должны были сами себя окупать, а Бразилия, по любым меркам, была отстающей и приносила мизерный доход. Эта проблема постепенно решалась путем стимулирования сельскохозяйственного производства, начиная с табака, который впервые был одомашнен в Амазонии, и затем сахара, а также путем взимания налогов с других видов торговли. Не менее важно было отбиться от европейских интервентов, не позволив им оспорить притязания Лиссабона в Южной Америке. Здесь наибольшую угрозу представляли французские торговцы, чей отказ платить роялти стал причиной отправки португальского флота в 1530 году для защиты владений Лиссабона. Однако французы упорствовали, и в 1550-х годах французские кальвинисты даже основали первую из нескольких попыток создания французских колоний, которая получила странное название, учитывая ее расположение в тропиках, на Колиньи, небольшом острове у Рио-де-Жанейро, Французской Антарктиде. О ней сегодня мало кто помнит, но она получила прямую поддержку короля Франции. Но это послужило поводом для отправки из Португалии нового генерал-губернатора для всей колонии; прибыв в колонию, Мем де Са стал основателем Рио-де-Жанейро, пионером в выращивании сахара и одной из самых важных фигур в ранней бразильской истории.

Командуя флотом из двадцати шести военных кораблей, укомплектованных двумя тысячами солдат, де Са одним из первых заданий было полное уничтожение маленькой французской колонии. Его управление этой территорией непосредственно от имени португальской короны ознаменовало начало более внимательного управления Бразилией со стороны Лиссабона и примерно совпало с началом согласованных усилий по развитию там сахарного производства. объем производства этого товара в БразилииВ то время, когда в Европе сахар все еще считался экзотическим лекарством или роскошной приправой , составлял около 2500 тонн, или примерно половину того, что производил Сан-Томе.

К 1580 году, почти через десятилетие после начала того, что иногда называют сахарным веком Бразилии, производство сравнялось с пиком Сан-Томе, а к концу XVI века, когда остров у Центральной Африки переживал глубокий упадок, оно достигло 16 000 тонн в год и продолжало стремительно расти. Подобно тому, как стремительный взлет Сан-Томе привел к гибели сахарного производства на Мадейре, подъем Бразилии, более широкий и резкий, помог уничтожить большой сахар на Сан-Томе. К 1625 году колония стала основным источником сахара практически для всей Европы. Чуть больше века спустя сахар вообще перестал считаться предметом роскоши. За потрясающе короткий срок он превратился в продукт всеобщей необходимости во всем североатлантическом мире. Но к тому времени, как и Сан-Томе, Бразилия, которая сделала так много для того, чтобы сахар стал одним из самых продаваемых товаров в мире, также опустится на второй план. Новым трендом стал архипелаг зарождающихся рабовладельческих колоний, выращивающих тростник, в Карибском бассейне. К середине XVIII века сахар и различные продукты из него, от патоки до рома, заложили основы массового потребления и полностью изменили привычки питания в Европе; ни в одном месте это не было так заметно, как в Англии. Действительно, ни один другой продукт не повлиял так сильно на формирование и определение современного состояния. Став доступным для всех товаром, сахар оказал глубокое экономическое и социальное воздействие, изменив торговлю, труд, производительность труда, досуг и, конечно же, здоровье. Что еще более мрачно, сахар также стал прокси в материальной форме для рабского труда. Большинство историй, объясняющих, как и почему сахар оказал преобразующее воздействие на мировую экономику, геополитику и человеческое общество, вы найдете на следующих страницах. Но прежде всего необходимо взглянуть на само сахарное рабство в Бразилии, потому что, как гласит пословица об ангольских рабах, именно Африка и рабочая сила, вывезенная с этого континента, сделали все это возможным.

16

.

БЕСКОНЕЧНАЯ СМЕРТЬ В ЗЕМЛЯХ, КОТОРЫМ НЕТ КОНЦА

В РАННЕМ ШЕСТНАДЦАТОМ ВЕКЕ, в первые десятилетия португальского присутствия в Бразилии, порабощенные коренные американцы обеспечивали почти весь тяжелый труд, когда в Баие и Пернамбуку начали разрастаться первые сахарные плантации, в основном скромных размеров. Эта эпоха ознаменовала собой важный переходный момент в экономическом развитии Запада, когда первые намеки на грядущий капитализм замерцали на фоне феодальных способов производства, несмотря на их теоретическое противостояние друг другу. Как пишет Филипп Кертин в книге "Взлет и падение плантаторского комплекса:

Плантаторам принадлежала земля , им принадлежали орудия труда - сахарные заводы - и рабочая сила [рабы]. Но сахарная плантация - это еще и общество, состоящее из 100-300 человек - в более поздние века даже больше. Плантации были разбросаны по всей сельской местности в новой стране, где система государственного управления еще не могла справиться с отдельными людьми. Этим маленьким обществам требовалась какая-то форма правления. Вполне естественно, что сеньор де Энженио, или хозяин сахарного завода, начал улаживать ссоры, наказывать нарушителей общих интересов и брать на себя полномочия, которые в других случаях принадлежали полиции и мировым судам. . . . Владение несло в себе право наказывать рабов. Поместья были самостоятельными и почти самодостаточными в плане продовольствия, а королевское правительство находилось слишком далеко, чтобы осуществлять эффективный контроль.