Чтение онлайн

Иногда это означало обманом заманить ничего не подозревающего человека в рабство, заманив его в дом с предложением помощи или крова. В других случаях это означало продажу через официальные юридические процедуры, но такие, которые были основательно испорчены рабовладельческим бизнесом. Одной из распространенных тактик было то, что сегодня называют "медовой ловушкой": намеренное заманивание мужчин (в основном) в попытку прелюбодеяния, которое было строго запрещено во многих африканских обществах, а затем осуждение их либо за фактическое нарушение, либо даже за намерение совершить преступление. Короли, вожди и старосты обычно имели много жен и иногда использовали их в этой попытке завлечь в ловушку; за этим следовал суммарный суд и продажа завлеченных на невольничий рынок. По словам Джозефа Миллера, местные чиновники воспользовались своей властью, чтобы превратить "судебные учреждения из третейских судов в трибуналы, осуждающие обвиняемых воров, ведьм и колдунов из сельских районов на продажу и изгнание".

В результате такого извращения судебных процессов, пишут Нанн и Ванчекон, доверие к институтам и самой власти было сильно подорвано: " поскольку вожди часто были работорговцами или были вынуждены продавать своих людей в рабство, работорговля могла породить недоверие к политическим деятелям, особенно к местным лидерам".

Мы откажемся от пространных и подробных статистических аргументов этих авторов, чтобы сосредоточиться на предполагаемых механизмах распространения этого недоверия и его предполагаемых последствиях. Используя множество последних данных (но неизбежно не имея данных по доколониальной Африке), Нанн и Ванчекон утверждают, что " в районах, сильно подверженных работорговле, нормы недоверия к другим [стали] более выгодными, чем нормы доверия, и поэтому со временем они должны были стать более распространенными".

Эта статистическая работа представляет собой ценный вклад в данную область исследований, и в последние годы самые разные ученые подчеркивали едкие и долговременные последствия массового порабощения для социальной и политической сплоченности в Африке. Например, историк Уолтер Хоторн писал: " Атлантическая торговля была коварной , потому что ее последствия проникали глубоко в социальную ткань... за пределы уровня государства и на уровень деревни и домохозяйства. . . . Поэтому во многих районах работорговля натравливала соседей на соседей". И со временем это стало серьезно подрывать даже самые близкие социальные отношения.

И последнее соображение о механизмах, с помощью которых африканские общества были глубоко и надолго выбиты из колеи работорговлей, включает в себя нечто, безусловно, более умозрительное, но, тем не менее, научно обоснованное. Это теория о том, что стрессы различных типов могут передаваться потомству, а от него - последующим поколениям по так называемым эпигенетическим каналам . Иными словами, на наблюдаемые черты организма (в данном случае мы, конечно, имеем в виду человека) влияет не только его генотип, но и фенотип. Согласно теории, это происходит в результате взаимодействия между экспрессией различных генов и окружающей средой и социальными условиями.

Приведенные выше примеры с осуждением за прелюбодеяние или колдовство - это одно, но чтобы понять, как может работать трансгенерационная эпигенетическая травма, нужно представить себе постоянный фоновый стресс от того, что на членов их общины охотятся работорговцы. В своем исследовании, основанном на опыте жителей западной части Центральной Африки - региона, наиболее пострадавшего от атлантической работорговли, - Джозеф Миллер подсчитал, что в каждый конкретный год от 0,25 до 0,5 процента всего населения региона, насчитывающего до двадцати миллионов человек, могло быть отправлено на запад из внутренних районов к портам работорговли. При таких обстоятельствах, писал он, " [гипотетически средняя фермерская деревушка из ста человек могла бы, таким образом, ожидать исчезновения одного из своих двадцати или около того молодых мужчин раз в течение каждого сельскохозяйственного цикла или двух". Подобное постоянное исчезновение людей в работорговле, часто незаметное и неожиданное, вносило в жизнь людей огромную дозу экологической незащищенности, и это влекло за собой социальные издержки, которые выходили за рамки налогов на африканскую рабочую силу, производство и рождаемость, о которых мы уже говорили. Не кажется неправдоподобной мысль о том, что они могли включать трансгенерационные эпигенетические издержки. Как пишет Миллер, " стало практически неизбежным , что близкий родственник или друг бесследно исчезнет в детстве". Трансгенерационная эпигенетическая теория может помочь нам глубже понять любой дефицит социального доверия в Африке. Речь идет не только о доверии, которого многим жителям африканских обществ не хватает по отношению к институтам власти, к рынку, к людям, не принадлежащим к их этническим группам или даже к их ближайшему окружению. Это может быть и нечто более глубокое и коварное: преследующее эхо раны, которую человек несет в себе из поколения в поколение, постоянно вздрагивая в ожидании нового тяжелого удара.

* Приживаемость была стандартной практикой почти везде, где в Новом Свете развивалось рабство. Уровень смертности варьировался от места к месту (как и продолжительность процесса акклиматизации), но везде он был значительным.

Соединенные Штаты Америки и Карибский бассейн в эпоху антисемитизма

ЧАСТЬ

V

.

ЧЕРНАЯ АТЛАНТИКА И МИР, СОЗДАННЫЙ ЗАНОВО

Мемориал Шарлю Деслонду и другим лидерам восстания на Германском побережье в 1811 году, плантация Уитни, Уоллес, Луизиана. (Фотография Говарда В. Френча)

"Цивилизация разваливается на куски", - яростно выпалил Том. "Я стал ужасным пессимистом во всем. Вы читали "Восхождение цветных империй" этого человека, Годдарда?"

F. СКОТТ ФИТЦДЖЕРАЛЬД,

Великий Гэтсби

32

.

АРОМАТ СВОБОДЫ

Подробности их бесед должны были храниться в тайне, и они так и остались тайной; даже даты были утеряны со временем. Но где-то в декабре 1810 года небольшая группа рабов, обрабатывавших фермерские угодья на последнем отрезке долины нижней части реки Миссисипи, за несколько десятков миль до того, как река выльет свои мутные воды в Мексиканский залив, собралась, чтобы составить план величайшего восстания рабов в истории Соединенных Штатов, и первого, для подавления которого пришлось привлекать вооруженные силы страны.

По всем признакам, заговор возглавлял некто Шарль Деслонде, раб-мулат на плантации Мануэля Андри. Доверие Деслонда, с трудом завоеванное у хозяина, вознесло его на привилегированную должность водителя. Это соответствует общей картине восстаний в Новом Свете, возглавляемых рабами, которые пользовались относительным доверием. Раз за разом они становились кучерами, камердинерами и водителями. Деслондес, которому тогда было около двадцати двух лет, каждое утро звонил в колокола, созывавшие рабов плантации Андри к началу долгих дней работы на сахарных полях. Он вел записи об их производительности, по которым определял, кто будет наказан плетью, а кто, что случалось реже, может получить какую-нибудь небольшую милость. Для Деслонда награда была гораздо значительнее. Ему разрешили покинуть территорию и отправиться по Ривер-Роуд на другую плантацию, , где работала и жила его порабощенная возлюбленная, которая и стала для него окном в историю.

Речная дорога, соединявшая две плантации, пролегала через сказочно богатую часть Орлеанской территории, известную как Немецкое побережье, благодаря волне иммиграции из этого региона в начале XVIII века. С тех пор сахарные плантации, густо расположенные вдоль восточного берега Миссисипи в приходе Сент-Чарльз, превратились в один из самых впечатляюще продуктивных районов по выращиванию товаров в мире. Но это еще не все. Через великую реку, протекавшую по этой территории, проходила огромная доля американского экспорта - настолько большая, что к началу XIX века торговли, которая вытекала с Великого Запада через Мексиканский залив, была такой же большой, как прямая торговля Америки через Атлантику. Во время восстания бум в регионе был настолько бурным, что стоимость недвижимости на плантациях удваивалась год от года.

В 1803 году Томас Джефферсон совершил грандиозный переворот, купив у Франции Луизианскую территорию за исторические гроши в 15 миллионов долларов. Одним ударом он почти удвоил размеры молодых Соединенных Штатов, присоединив к ним полностью или частично пятнадцать новых штатов. В общей сложности эти территории, которые принадлежали коренным американцам и в большинстве своем все еще находились под их контролем, составили четверть нынешнего размера страны. Заключив договор с наполеоновской Францией, Роберт Ливингстон, представитель Джефферсона на переговорах, заявил: " Мы прожили много лет, но этот - самая благородная работа всей нашей жизни. Договор, который мы только что подписали, не был получен с помощью искусства или продиктован силой; одинаково выгодный для обеих договаривающихся сторон, он превратит огромные одиночества в процветающие районы. С этого дня Соединенные Штаты занимают свое место среди держав первого ранга". Покупку Джефферсона часто рассматривают как дальновидную ставку на будущее того, что станет государством размером с континент и в конечном итоге протянется от моря до сияющего моря, но даже для своего времени она была потрясающей сделкой. Это объясняется огромным богатством, которое принес новый регион, почти все из которого, конечно же, зависело от рабства. Записка Конгрессу 1797 года красноречиво говорит о том, как мало стоила бы Луизианская территория при других обстоятельствах. " Ваши мемориалы просят разрешения представить, что большая часть труда в стране выполняется рабами, как и в южных штатах, и без них, в их нынешнем положении, фермы в этом округе имели бы не больше ценности для владельцев, чем равное количество пустующих земель".