Чтение онлайн

В марте 1802 года, спустя почти два с половиной года после того, как Наполеон Бонапарт захватил власть во Франции, присвоив себе революционный титул Первого консула, Великобритания подписала мирный договор в Амьене со своим извечным соперником. Освободившись от войны в Европе и на море с англичанами, Бонапарт быстро приступил к восстановлению контроля Франции над своими колониями как средства получения дополнительных доходов и возвращения статуса ведущей европейской державы. Логично, что восстановление французского контроля над богатствами Сен-Доминга стало первоочередной задачей. Экспансивный план французского диктатора предусматривал не только восстановление огромных доходов от сахара и кофе, выращиваемых рабами, но и дипломатическое отвоевание у Испании обширной территории Луизианы. Франция рассматривала эти земли как незаменимую житницу и источник сырья, необходимого для поддержания жизнедеятельности островных плантаторских обществ Франции в Карибском бассейне. Нельзя сказать, что эта мысль была совсем уж оригинальной. Мы уже видели, как во времена колониальной Америки такие места, как Новая Англия, играли ту же роль для лондонских рабовладельческих обществ, от Барбадоса до Ямайки. Как выразился Джон Адамс незадолго до Американской революции, так называемая вест-индская торговля служила " важным звеном в огромной цепи , которая сделала Новую Англию тем, чем она является, южные провинции тем, чем они являются, [и] вест-индские острова тем, чем они являются". Однако, как и многое другое при первом консуле, наполеоновское видение интеграции областей с разными экономическими призваниями отличалось своей масштабностью и грандиозностью.

В то самое время, когда Франция возвращала свой имперский взгляд в Вест-Индию, Туссен Лувертюр, бывший кучер, а ныне генерал в ливрее, открыто брал на себя мантию абсолютного лидера колонии. Пока что официально он оставался верным офицером французской армии, но на земле Сен-Доминга Туссен стал все чаще проявлять власть по образу диктатора, даже приняв пожизненный пост генерал-губернатора. Как отмечали многие, он и Наполеон во многом походили друг на друга - от их миниатюрного роста и военного гения до стремления к неоспоримой власти, - и все это привело их к столкновению.

В новой конституции, обнародованной в 1800 году, Наполеон постановил, что " из-за различий в "природе вещей и климате" колонии должны управляться по особым законам", и отныне им будет отказано в представительстве во французском собрании. Хотя он позаботился уточнить: " священный принцип свободы и равенства чернокожих никогда не подвергнется среди вас никаким нападкам или изменениям", историки часто рассматривают это как начало серии шагов по восстановлению рабства в Карибском бассейне, что, собственно, и будет сделано Францией более открыто менее чем через два года. Чувствуя, что происходит, настороженный Туссен сказал представителю консульства: " Сегодня мы свободны , потому что мы самые сильные. [Бонапарт сохраняет рабство на Мартинике и Бурбонском острове [Реюньон]; мы тоже будем порабощены, когда он станет сильнейшим".

Без разрешения Франции или каких-либо предварительных консультаций Туссен последовал за декретом Наполеона своим собственным декретом, приняв форму местной конституции. Сен-Доминго должен был остаться частью Франции, но " не косвенная свободанам нужна , уступленная только нам... а абсолютное признание принципа, что ни один человек, будь он рожден красным, черным или белым, не может быть собственностью другого", - писал вызывающе Туссен. Отныне в Сен-Доминго, клялся он, "рабы не могут существовать; рабство навсегда отменено. . . . Все люди в его пределах рождаются, живут и умирают свободными и французами".

Туссен не уставал восхвалять Францию и льстить ее лидеру, надеясь таким образом уверить колониальную державу в том, что Сен-Домингу не стремится к прямому разрыву, но Наполеон все равно был в ярости. Он заявил, что в заявлении Туссена " было много хорошего ," но также и "некоторые вещи, которые противоречат достоинству и суверенитету французского народа." Возможно, самым худшим с точки зрения Наполеона была дерзость бывшего раба обращаться к нему как к равному, " от первого из черных до первого из белых", как выразился Туссен в одном из писем. На самом деле, французский император уже отдал приказ об отправке экспедиционных сил в Карибский бассейн еще до того, как увидел конституцию Туссена; когда она попала к нему в руки, подтвердив его опасения, он просто увеличил численность экспедиции.

Флотилия, которую собрал Наполеон, стала не только самой крупной из когда-либо созданных для нападения на Сен-Доминго, но и одной из самых крупных заморских операций среди всех европейских государств до того времени. Ее недвусмысленной задачей было разгромить черных генералов и вернуть колонию под власть. Всего в конвое из пятидесяти кораблей находилось 35 000 французских солдат и матросов, в том числе многие из лучших генералов страны, которая в то время находилась на пике своего могущества. Среди них был и главный командир миссии, шурин Наполеона, Шарль-Виктор-Эммануэль Леклерк, женившийся на Полине Бонапарт. Во Франции Наполеон представил свое наступление как " крестовый поход цивилизованных людей Запада против черного варвара, который поднимается в Америке", предлагая, что "испанцы, англичане и американцы также обеспокоены существованием этой черной республики". Тем временем Наполеон приказал генералу Леклерку удалить из колонии всех негров в звании капитана или выше, используя знаменитую фразу: " Избавьте нас от этих позолоченных негров и нам больше нечего будет желать".

Однако Джеймс Стивен, английский адвокат-аболиционист и впоследствии член парламента, который был особенно проницателен в делах на Карибах, мог предвидеть готовящуюся катастрофу. Он писал, что подчинить народ Сен-Доминго рабству так же невозможно, как " возродить в философе суеверия детской комнаты, чтобы он снова поверил в великанов и волшебников; или напугать мужчину зрелого возраста розгами школьного учителя".

В свою очередь, увидев огромное количество кораблей, собравшихся у побережья, Туссен в редкий момент поражения воскликнул: " Мы должны погибнуть . Вся Франция пришла в Сен-Доминг". Однако его привычное неповиновение вернулось довольно скоро, и был отдан приказ сжечь недавно отстроенный Кап-Франсуа и не сдаваться в жестоких боях, которые последовали за этим с войсками Леклерка. Позже Туссен заявил: " Я взялся за оружие ради свободы мой цвет , которую провозгласила только Франция, но которую она не имеет права отменить. Наша свобода больше не в ее руках: она в наших собственных. Мы будем защищать ее или погибнем".

Бывшие рабы Сен-Доминга оказали столь энергичное сопротивление, что Леклерк был в ярости, даже когда его армия продвигалась вперед. " Победители повсюду , у нас не было ничего, кроме наших винтовок. Враг нигде не держался, но при этом не переставал быть хозяином страны", - писал французский командующий. Это было еще одним свидетельством не только вдохновенного полководческого мастерства негров, но и военного опыта и, прежде всего, тактики ведения боя, которые недавно освобожденные рабы привезли с собой из Африки. Тем не менее французские войска вскоре начали одерживать верх, постепенно привлекая на свою сторону белых, свободных цветных и, наконец, хотя и временно, двух самых умелых союзников Туссена, Жан-Жака Дессалина и Анри Кристофа. Перед лицом этих неудач Туссена в конце концов заманили на переговоры с французами и, наконец, обманом заманили на встречу, которая привела к его аресту и депортации. Его последние слова, записанные перед отъездом с острова, вряд ли могли быть более пророческими: " Свергнув меня , вы срубили в Сен-Домингю только ствол дерева свободы; оно снова вырастет из корней, ибо они многочисленны и глубоки". Взятый в тюрьму в горах Юра во Франции, Туссен умер 7 апреля 1803 года.

Обезглавливание основного руководства чернокожих в колонии, казалось, могло стать решающим поворотом в пользу Франции. Но эта перемена в удаче оказалась иллюзорной и не продержалась. Сопротивление чернокожих ослабло, но полностью не угасло. Более того, возникло новое руководство под руководством таких революционных лидеров, как Макайя и Жан Батист Сан-Суси , которые сражались с самого начала восстания и командовали войсками так называемых боссалей, людей, которые, как и они сами, родились в Африке, где приобрели опыт участия в гражданских войнах Конго. Однако вскоре события в триумфальной Франции подтолкнули восстание к новой фазе, которая будет более интенсивной, чем когда-либо прежде. В мае 1802 года Национальное собрание проголосовало 211 голосами против 60 за восстановление рабства на Мартинике, Реюньоне и других французских островах. В июле этого года весть о восстановлении рабства просочилась на Сен-Домингу, ее принесли рабы из Гваделупы, которые спрыгнули с корабля, стоявшего на якоре в гавани Кап-Франсуа. Генерал Леклерк сразу же почувствовал, как это чревато разжиганием восстания на Сен-Домингу, и отправил Наполеону послание с призывом к осторожности. " Не думайте об установлении рабстваздесь в течение некоторого времени", - призывал он. Позже Дессалин, ставший первым лидером независимого Гаити, обратился к Леклерку со своим собственным предупреждением: " Будет землетрясение! ". Однако французского императора было не переубедить. Возвращение рабства в самую богатую колонию Франции действительно будет провозглашено в конце того же года.

Эта книга предоставила несколько возможностей поразмыслить над увлекательными историческими контрфактами, и в изменении Наполеона в отношении рабства мы находим один из самых убедительных из всех. Если бы Франция поддержала автономию Сен-Доминго и придерживалась своего прежнего запрета на рабство, Туссен и его преемники могли бы стать мощными союзниками против Британии в Вест-Индии. Как минимум, это могло бы дестабилизировать Ямайку или другие владения соперника самим своим примером. Возможно, Туссен помог бы освободить их во главе сил вторжения. Не кто иной, как Шарль-Морис Талейран , занимавший в то время пост министра иностранных дел Франции, представлял себе подобные сценарии, и это было не просто фантазией. Со своей стороны, Наполеон оправдывал свои решения в самых резких расовых терминах, которые кажутся современными: " Я за белых , потому что я белый; у меня нет другой причины, и эта причина хороша. Как можно дать свободу африканцам, людям, не имеющим цивилизации, которые даже не знают, что такое колония, что такое Франция?"

Зная то, что мы знаем о последующей истории атлантического мира, нет причин ограничивать это умозрительное упражнение Карибским бассейном. Освобождение рабов в Сен-Доминго, скорее всего, потрясло бы и рабовладельческий плантаторский комплекс в Соединенных Штатах в момент его бурного роста на глубоком Юге и в долине Миссисипи, к чему мы вскоре обратимся. Мы уже видели, как пример успешного освобождения Гаити подстегнул восстание в Луизиане. Насколько более сильными могли бы быть последствия, если бы Франция опередила Британию в ее противостоянии работорговле? И как это могло бы повлиять на расчеты о приемлемых цивилизованных нормах в молодой американской республике, где была сильна франкофилия? Увы, этому не суждено было случиться. Вместо этого в первом десятилетии XIX века Британия стала мировым лидером в подавлении работорговли. Мало того, она использовала моральные дивиденды, полученные от этой инициативы, как для победы над Наполеоном в Европе, так и для укрепления собственной империи. Британцы добились значительных успехов, при этом ничего не сделали для освобождения 600 000 рабов, чей труд по-прежнему приносил им прибыль в Вест-Индии.