Чтение онлайн

– Стишки, - рек я и добавил на чистом голландском. – Ненавижу, блядь, стишки.

Когда рассеялся смрадный запах, оставшийся от лукавого, я подошел к тролльчихам, по-прежнему держа в руках два пузырька, которые мне дал лукавый, и потребовал разъяснений. Кристелла покачала уродливой головой и, переглянувшись с Жизеллой, бережно сложила мои пальцы, обернув их вокруг хрупкого подарка.

– Дамы, - важно сказал я, смотря в глаза тролльчихам. – Я проделал долгий путь по лесу, озяб, продрог и натерпелся всякого. Объясните же мне, наконец, что это за клятые бутылочки, и что имел ввиду лукавый, когда говорил о предательстве и войне? Мне кажется, что предательства вокруг меня уже сплелись в некоторое подобие симпатичной девы, осеменив которую, я стану папкой милому ублюдку, который пырнет меня кинжалом во сне, или пустит в пах стрелу из арбалета, покуда я буду милостиво расслабляться в отхожем месте. Джессика меня предала, так и не написав ни разу, матушка с бабушкой предали, продав меня усатому и смердящему негодяю, смердящий и усатый негодяй, лупивший меня палкой, пока я эту палку не отобрал у него и не зашвырнул в дали тоже предал. М?

– Никшни, мальчонок. Подумать тут надо.

– Очень опасную выдал лукавый награду, - поддакнула Жизелла. – Про предательство и войну мы ничего не скажем.

– О бутыльках же кое-что расскажем, - вздохнула Кристелла. – Один из них дарует смерть и после смерти несколько мгновений. Использовать во благо надо их. И тут нам не до стихотворений.

– Второй дарует жизнь тому, что умерло недавно. Оно любую душу способно возвернуть обратно, - сказала Жизелла и влепила по рукам Михаэлю, который принялся забавляться с мухомором, торчащим из зада тролльчихи. – Это все, что тебе положено знать.

– Пора об оплате говорить нам начать, - ехидно улыбнулась Кристелла.

– А разве лукавый не ляпнул что-то там про предательства, войны, дорогу из шипов и прочие страшные вещи? – спросил я, надув для важности щеки.

– То была цена за его услуги.

– А за наши отдельно заплатите, други.

– Едрить вас черемшой в пиодермические сраки, - ругнулся я. – Раз так, давайте. Я готов к оплате. Ежели вам захочется вкусить младого тела, то я готов, хоть и орошу блевотиной в процессе ваши лица.

– Ты слишком худосочен, мальчонок, хоть и смешон, - улыбнулась Кристелла. – Не сдался мне твой вялый корнишон. Вот твой дружок, вполне неплох, лишь вычесать его от блох. Вот цена за наш отвар. Ступай себе, не бойся наших чар. Он цену обязательно уплатит.

– Потеряв то, что имеет, но о чем еще не знает, - лукаво закончила Жизелла и резко схватила охнувшего Михаэля за гульфик, после чего потащила его в кусты. – Прости, сестра. Нет мочи ждать.

– Иди, иди. А я приду через минуток пять, - благосклонно кивнула Кристелла.

– Раз так, то нам пора прощаться. Спасибо, дамы. Был рад я с вами пообщаться, - ответил я блядскими стихами и, кивнув притихшей Софи, направился в ту сторону, откуда мы пришли, гадая о словах тролльчих и лукавого духа. А в кустах, меж тем, Жизелла наконец-то дорвалась до Джулиуса германца, оглашавшего воздух своей клятой пропердежной речью.

– Мне кажется, не очень ты и весел, - сказала Софи, когда мы остановились на ночлег, используя в качестве кроватки мягкую траву под большим дубом. Я бы прямо сейчас несся во дворец восстанавливать справедливость, но Михаэль, которого заездили тролльчихи, ходить мог с превеликим трудом и то, опираясь на палку. Поэтому было решено устроиться на ночлег, а все действия оставить на утро, ибо клятый германец используя свой пердежный язык наотрез отказался тащиться по ночному лесу.

– Не весел, миледи, - сказал я. – Старый в темнице, лукавый ужасов напророчествовал, зеленые пидерсии стишками изнасиловали ум. Чего мне ради веселиться?

– На половину ты достиг, чего хотел, - сказала Софи, а мне в который раз захотелось её треснуть. Всему виной святая наивность, которая в темные, блядь, времена редка, как крыжовник на морозе. Девушка поджала губки и мечтательно посмотрела на ветку дуба, на которой сношались белки. – Прекрасная осенняя ночь, воздух свеж и прохладен, за пазухой ты держишь письма от любимой, что греют сердечко твое.

– Du Arsch mit Ohren (пизда с ушами – нем.), - гавкнул Михаэль и паскудно ухмыльнулся, массируя гульфик, изрядно помятый.

– Вас эта романтичность прямо гложет, - сказал я, не обратив на германца внимания. – Скорее даже лезет изо всех щелей, сладчайшей гадостью покрывая щеки и губы. Сами поди мечтаете о добром рыцаре под боком, мраморном замке с острыми башнями и о семнадцати детенках, кои будут вам мешаться и друг другу глотки за наследство драть.

– Ох, так и есть, добрый оруженосец, - вздохнула Софи, пропустив мой сарказм мимо ушей. – Воспитана я на добрых сказках, и нет желания сильнее, чем рыцаря найти и его девой стать.

– И все? Так вон же в замке королевском их пруд пруди. Каких хотите сортов, расцветок и степеней ублюдочности. Проще будет, как Михаэль поступить. Он вон вообще тролльчих трахнул, миледи.

– Красота, - усмехнулся германец, продолжая щупать поврежденный гульфик. – Соленые, зеленые сиськи. Как на родине.

– Теперь мне многое понятно, - хмыкнул я, очищая печеное яблоко от подгоревшей кожуры и протягивая его Софи. – Прошу, миледи. Скромный ужин скромной даме.

– Благодарю, Матье, - порозовела та ушками и снова вздохнула. – Увы, но не найти мне рыцаря такого, что в сердце и душу западет.

– Снизить аппетиты и делов-то, - рек я, очищая яблоко для себя. – Хотя, вы правы, несомненно. Красивых рыцарей не то, что много, да и большая часть - совершенно отъявленные жополюбы, как господин мой Арне говорит. А он в этих вопросах дока. Жополюбов на ура вычисляет.

– Снижала аппетиты, добрый оруженосец. И не дали плодов старания мои. Те, кто мне поначалу нравился, потом лишь омерзенье вызывали. Лупили женщин, ветра пускали ежеминутно, воняя чесноком и жареной кониной. Вот если бы дракон меня похитил, то весть бы разлетелась на весь мир. Тогда б другие рыцари явились, что более сильны, красивы и умны.

– Это вы хватили, миледи. Драконы кончились. Последнего же сэр Агупий из Блятьки (Англия – слэнг) зарубил топором лет сто назад, а потом помер от драконей лихорадки, - сказал я с набитым ртом. – Его нашли в сокровищнице гада, с дристалищем, забитым золотыми монетами.

– Известно это мне, - снова вздохнула Софи. – Поэтому и остается, что мечтать, да невинность хранить для того, кто будет сердцу люб.

– И главное, чтоб это был не жополюб, - сказал я и поморщился, когда оказалось, что в дело снова вникли блядские стишки. – Пора нам спать, миледи. Уж поздно и прохладно. Ложитесь вы в корнях, поближе к костерку, а мы с германцем будем вахту нести поочередно.

– Благодарю. И доброй вам ночи, - поклонилась она и, взяв толстое покрывало, отошла ко сну. Я недолго сидел, смотря в костер немигающим взглядом и думая о словах лукавого. Скоро сон сморил и меня. В этот раз Морфею не пришлось даже тратить пыль. Я уснул, лишь только моргнул. И сны мне снились ужасные.

В них меня душил германец Михаэль, навалившись всем телом. От него пахло потом, едкой троллиной смегмой и похотью. Он скалил зубы и капал мне на лицо ядовитой слюной, а его костяшки побелели от чрезмерных усилий. Сон был таким крепким, что я даже не пытался сбросить его пальцы со своей шеи и не пытался утереть лицо, хоть и тошнило меня немного. Постепенно сон стал превращаться в черную кляксу, в которой вдруг возникло яркое пятно, а потом я проснулся.