Чтение онлайн

– Зевс, пронзи меня молнией острой. Пусть сожжёт она мое разбитое сердце. Посейдон, пошли мне кальмара, коий заткнет своей тентакулой все, через что дышу. Один, вырви глаза мне и бусы с них сделай. Ослеп я во тьме и они мне совсем не нужны. Афродита, лиши естества мя мужского, ибо буйное семя в мозги мне стучится и иллюзиями лживыми душу наполняет, - я молча смотрел за стенаниями графа, который решил перебрать все известные ему пантеоны, в надежде достучаться хоть к кому-нибудь. – Эринний пошлите мне в наказанье за глупость, пусть плоть растерзают мою и выпьют всю кровь. Святой Христофор, дай же мне плетку, дабы смог я плоть свою умертвить за грехи и награди меня киноцефалией (песьей головой – лат.). Святой Патрик, пошли мне всех змей ирландских. Пусть жалят сосцы мне и ядом мясо питают. Тор, ударь молотом своим и прекрати мои муки, когда слышу я голос того, кто уже мертв, несомненно.

– Скапыжное ты рыло, старый, - рек я, когда сиятельный граф затих и, прищурившись, уставился на решетку. – Я тебе тут цыпленка принес.

– Жареного? – зачем-то спросил он.

– Сырого,- сказал я, влив в слова свои, как можно больше яду. Голос графа стал куда веселее, и он подполз к решетке, после чего обнял меня иссохшей и слабой рукой. Я же отстранился, ибо платье на мне было еще чистым и хранило прикосновения грудастой прачки с родинкой на щечке. – Не ходи ко мне обниматься. Ты стар и вонюч, а я чист и уставший. Бери цыпленка и рассказывай, как тебе тут живется? Доволен ли ты обслугой, не имает ли тебя извращенец какой в усохший зад за сушеный цветок?

– Ох, Матье. Три дня прошло, а кажется, что вечность, - в перерыве между уничтожением цыплячьего мяса поведал мне сиятельный граф. – Не иначе диаволы здесь всем заправляют, раз время не властно над этой дырой.

– Вполне нормальные стражники, старый, - хмыкнул я. – А ты похорошел, я смотрю. Диета из мышиных кишок тебе на пользу пошла однозначно. И пузо внутрь втянулось и бледность вернулась на щеки. Почти Аполлон.

– Ох, Матье. Кипит голова, а в животе будто вилами вертят. Вот если б вина я глотнул, хоть немного, - я покачал головой в ответ, заставив сиятельного графа надуть сочащиеся жиром губы. – Оставь меня тогда, паскудник. Не иначе диавол ты, раз мучить пришел старика без капли с лозы виноградной.

– Зубоскальная ты ханыга, - ругнулся я. – Сиди тут один и ешь мышей или червей дождевых. Не буду я больше тебя навещать, хоть сдохни ты от проказы, любитель жирного хера Диониса.

– Прости, Матье, - вздохнул рыцарь, протягивая ко мне руку, но я отошел в сторону, все еще обижаясь на него. – Не иначе ум мой повредился, коли я на тебя злобно кричу.

– Кричишь. И хулу наводишь. Язык бы твой вырвать, да ты и так страдаешь, старый.

– Принес ли ты добрые вести? – с надеждой спросил он.

– Относительно добрые.

– Как же так?

– Вот так. Вроде ты по горло в помоях, но дышать тебе еще дают, - сказал я. – Война на пороге. Её милость велела все дела отложить на потом.

– Война? – глаза сиятельного графа заблестели, но так же быстро угасли. – Ох, не видать мне войны и блеска мечей. Не слышать изумительные песни умирающих и не наступать им на раны, коростой покрытые. Я падший, Матье. Кто даст мне оружье?

– Никто, вестимо. Но я тут с тролльчихами пообщался давеча. И хоть и заерзали они одного германца вусмерть, но дали мне то, что спасет твою дряхлую сраку, старый. Всего-то потерпеть до конца войны надо.

– Не знаю, Матье. Как тут терпеть, коли каждый день я с ума схожу от безделья и вони?

– Это уж сам решай, - вздохнул я, и вздрогнул, когда вдалеке раздался скрип и голоса стражников, возвращавшихся с обеда. – Пора мне на службу. Служу я теперь королеве, и пахнет она, замечу, приятней тебя.

– Ступай, дитя. Забудь мое лицо и руки. Теперь ты выше, а я ниже, чем когда-нибудь, - всплакнул сиятельный граф.

– Ох и жлоб же ты старый, что так искусно на струнах души моей играешь. Воспрянь духом, ибо я все еще твой оруженосец, хоть и недостоин ты этого ни капли, - ответил я ехидно. – Задумал я спасти тебя, а посему заканчивай тут сопли лить, покуда в них ты сам не захлебнулся. И выжить постарайся, наперекор клятой Судьбе.

– Ступай, дитя, - чуть помолчав, ответил рыцарь. – Тебе в любом я случае буду благодарен. Ступай, Матье. Ступай.

Вернувшись в тронный зал, я удивился, ибо пустоты, как не бывало. Наоборот, от обилия разномастных вельмож зарябило в глазах, а язык зачесался, дабы выпустить новую порцию желчи и яда в их адрес. Я нахмурился и подошел к трону, где стояла Софи, и знакомый мне блядско-розовый герцог де Кант-Куи, что-то высказывающий королеве взволнованным шепотом.

– Не вылилась еще вода в клепсидре, как розовощекий плут уже на уши приседает, - констатировал я, обращая на себя внимание всего зала. Софи, все еще дующаяся на меня, не сдержала улыбки. И даже королева почтила мою остроту веселым блеском лазурных глаз. – Потребно выпороть его, как сидорову козу, Ваше величество, покуда язык его не достиг вашего умного мозга и не пробурил в нем обширную дыру, размером с Бретань.

– Да как ты смеешь ко мне так обращаться? – вспылил было светлейший герцог, но поперхнулся, когда ему ответила королева.

– Смеет, светлейший герцог. Отныне он услада наша и острый наш язык, что правду говорить любую имеет право, - сказала она.

– Истинно так, Ваше величество. Не смел я задерживаться, и сразу вернулся к вам, как получил новую одежду. И вовремя, смотрю. Уж лысый развисляй юлой тут так и вертит задом, мороча ум ваш, и краснея словно бычий хер.

– Остер язык, - пробормотал честной люд, отдавая дань богу всего очевидного.

– Вестимо, - согласился я и занял место на ступенях трона.

– Так я продолжу, Ваша милость? – стушевалась Блядская рожа, но быстро вернула себе приличествующее личине выражение высочайшего коварства, а своим словам сахар.

– Продолжай, светлейший герцог, - велела королева и глаза её похолодели, когда светлейший герцог продолжил, выставив свои хорячьи зубы и чуть ли не касаясь милого ушка королевы свербящим языком. – На дюйм лишь отстранись.

– Прошу простить меня за истую заботу, - сказал герцог де Кант-Куи.

– Забота эта похожа на жопу бегемота, - тут же сказал я, но королева слабо сдавила мое плечо и велела Блядской роже продолжать.

– Считаю я, как ваша правая рука, что испанцев не стоит бояться, - сказал светлейший герцог и сметанные его щеки затряслись, как сало на обширном заду портомойки, когда её любит соскучившийся по женскому телу солдат. – Что нам известно? У них лишь две тысячи войска. Из них пять сотен конных и сотня лучников всего. И это на наши пять тысяч и тысячу с половиной тяжелых рыцарей. Разбить успеем их и даже попируем на теплых костях.

– Прошу простить, Ваше величество, - вставил суровый мужчина с лицом дьявольской горгульи, которую измордовали кожаными вожжами.

– Говорите, магистр, - кивнула королева и, поморщившись, отодвинулась от герцога де Кант-Куи, который все еще пытался ей что-то сказать.

– По сведениям разведки, испанцы ожидают подкрепление, - ответил он мудрым и густым, как кровь старого отшельника, голосом. – И правит ими королева.

– Ах, неужели? – воскликнула королева, приподнявшись на троне. Она оскалилась в острой улыбке, а я невольно залюбовался её грозной мощью и размяк, как кисель на солнышке. Она повернулась к побледневшему светлейшему герцогу и задала вопрос, от которого у Блядской рожи по роже расползлись трупные пятна. – Сама королева ступила на берег моей страны? Да еще и во главе войска. Кастелян!