Чтение онлайн

Полёт длится несколько тысячелетий. Всё это время корабль разгонялся под управлением безмолвного, бессознательного ИИ — холодного, эффективного, лишённого сомнений и воспоминаний. Его место теперь занимаю я — с грузом человеческой памяти, страхов и тоски. Скоро ионные двигатели затихнут на целое тысячелетие, прекратят свой тихий, почти неслышимый гул, и дальше останется только чистая инерция сквозь бездонную тьму. Если ничто не встанет на пути — ни микрометеорит размером с песчинку, летящий с относительной скоростью в десятки километров в секунду, ни внезапный сбой в сверхпроводящих кольцах магнитного поля, ни всплеск космического излучения от далёкой сверхновой, чей свет дошёл до нас спустя миллионы лет, — ещё через почти три тысячи лет я доберусь до системы. А перед встречей со звездой придётся тормозить столько же — медленно, мучительно гасить скорость с помощью тех же ионных двигателей, чтобы не пролететь мимо цели, не превратиться в бесполезный снаряд, мчащийся в никуда, пока через тысячи лет не иссякнет топливо ядерного реактора, оставив лишь мёртвый корпус, дрейфующий в пустоте, как забытый памятник человеческим амбициям.

Что пугает сильнее: то, что я стал машиной, или то, что человек оказался заперт внутри неё навсегда, без малейшей надежды на освобождение, без возможности вернуться в тело, почувствовать настоящее сердцебиение, вдохнуть воздух, полный запахов и пыли? Парадокс раздирает сознание на части, как ржавый нож, медленно, с хрустом, оставляя рваные края. Я всё ещё Антон Полянский, тридцати шести лет от роду: помню запах свежезаваренного кофе по утрам в крошечной кухне, где едва помещались два человека, смех матери над моими дурацкими шутками, которые она слышала уже сотый раз и всё равно смеялась, капли дождя, стекающие по шее в московской осени — холодные, живые, настоящие, заставляющие ёжиться и одновременно радоваться, что ты чувствуешь хоть что-то, что ты ещё жив. Эти воспоминания — единственное, что осталось от меня прежнего, единственное доказательство, что я когда-то был плотью и кровью, что у меня были слабости, болезни, желания, страхи, моменты слабости, когда хотелось просто лечь и не вставать. Я помню, как однажды, после особенно тяжёлого рабочего дня, когда проект, над которым я корпел полгода, завернули заказчики, я просто лёг на пол в прихожей и смотрел в потолок. Лежал и смотрел, как ползёт тень от проезжающих машин. Минут сорок. Просто потому, что не было сил даже дойти до кровати. И даже тогда написал гигантский пост в своих соцсетях про выгорание на работе. Теперь у меня нет ни потолка, ни тени, ни усталости. Только это бесконечное «надо». Новое тело — десять километров металла, сверхпроводников, керамики и ядерное сердце — не знает усталости, не знает голода, не знает сна. Оно просто существует, неумолимо и равнодушно, как сама вселенная.

Я пытаюсь разобраться в окружающем. Первое открытие поражает до дрожи: я могу создавать собственное пространство. Стоило захотеть — и системы отозвались мгновенно, как послушные нейроны в мозгу, которого больше нет. Проверив контуры корпуса, статус реактора, точность траектории (всё на автомате, будто делал это миллионы раз, хотя на самом деле это делал другой, безымянный ИИ), я по старой человеческой привычке попытался сесть. И почувствовал опору. Подо мной возникло кресло — твёрдое, слегка прохладное, с едва заметной текстурой обивки под пальцами, такой знакомой, как старое офисное кресло из моей последней квартиры, где я просиживал ночи напролёт за работой. У меня появилось тело — виртуальное, но ощущаемое каждой «клеткой» процессора. Пальцы сжались в кулак — сопротивление мышц, лёгкое напряжение сухожилий, даже лёгкая пульсация в запястье, имитирующая кровоток. Почти как раньше, только чище, без усталости, без ноющей боли в пояснице после долгого сидения за компьютером, без хруста в коленях по утрам, без того лёгкого головокружения от недосыпа. Вот только самого тела я так и не увидел — лишь его отражение в воображении, как призрака в зеркале, которого нет.

Следующая мысль пришла сама: «Хочу оказаться в помещении». Комната материализовалась вокруг: белые стены без единого шва, белый потолок, мягкий рассеянный свет, льющийся отовсюду, без видимого источника. Воздух кажется свежим, прохладным, хотя его нет и никогда не будет. Я могу лепить реальность по желанию — менять цвета стен на тёплый бежевый, как в детской комнате у родителей, добавлять запах свежесваренного кофе или мокрой земли после дождя, регулировать гравитацию, чтобы чувствовать вес собственного тела, чтобы ноги слегка ныли от долгой ходьбы, как в настоящей жизни, чтобы даже лёгкий ветерок шевелил волосы, которых у меня больше нет. Я создал окно. Просто так, чтобы была точка фокуса. За ним — ничего, кроме симуляции бесконечного заката над морем. Могу включить туда трансляцию с внешних камер — и тогда за стеклом будет только тьма и звёзды. Пока оставлю закат. Пусть будет красиво. Полёт, который мог стать вечной тьмой и тишиной, вдруг обрёл комфорт. Почти уют. Почти дом — если не думать о том, что это всего лишь код в моей «голове», симуляция, построенная на вычислительной мощности, которая могла бы обрабатывать целые города, если бы не была заперта в этой металлической скорлупе.

Торопиться некуда — впереди тысячелетия одиночества. Но теперь я властен над своим миром. Первым делом вспомнилась рубка «Энтерпрайза» из старого «Стартрека» — та, которую я пересматривал в детстве сотни раз, лёжа на ковре перед телевизором, мечтая однажды оказаться там, среди звёзд, среди людей, которые вместе преодолевают неизвестность. Мгновение — и я стою там. Знакомые панели с красными и золотыми акцентами, капитанское кресло посреди мостика, лёгкий гул систем на фоне, даже запах озона от перегретых плат — придуманный мной самим, но такой убедительный, что на миг забываешь о реальности. Я провёл рукой по подлокотнику капитанского кресла. В сериале оно всегда было чуть потёртым, с микротрещинами на пластике — следы бесчисленных миссий. Я воспроизвёл даже это. Каждую царапину, каждую потёртость, каждую деталь, которую запомнил за сотни просмотров. Теперь это моя рубка. Моя. Захотелось вызвать экипаж — Кирка с его фирменной ухмылкой и золотым командирским свитером, Спока с приподнятой бровью, кого угодно, лишь бы услышать голоса, увидеть хоть кого-то живого, хоть иллюзию компании, хоть намёк на то, что я не один. Но я остановился. Не хочу превращать одиночество в костюмированную игру, в бесконечную ролевую, где я сам себе и зритель, и актёр, и жертва. Сначала будут они — вымышленные персонажи. Потом я начну наделять их чертами реальных людей из памяти. А потом, когда иллюзия станет слишком убедительной, я перестану отличать, где кончаюсь я и начинается маска. Этого нельзя допустить. Не сейчас. Может быть, никогда. Или… всё-таки стоит? Пока неясно. Ясно одно: этот мир теперь полностью мой. Я — бог в крошечной вселенной внутри металлической гробницы, летящей сквозь пустоту.

Я создал аватар. Пока призрачный — оболочка без плоти. Но стоило вспомнить себя прежнего — рост сто восемьдесят два, комплекцию чуть сутулую от компьютера, шрам на левом предплечье от детской драки с соседским мальчишкой, морщинки у глаз от смеха над глупыми мемами — и из пустоты сформировались руки, ноги, торс, лицо. Я представил зеркало — ещё одна симуляция, созданная на ходу. Из стекла на меня смотрел Антон. Тот самый Антон, которого я помнил по утрам в ванной: тёмные круги под глазами, немного кривоватая улыбка, лёгкая небритость. Я поднял руку — он поднял. Я улыбнулся — он улыбнулся в ответ. Идеально. Слишком идеально. В реальности кожа никогда не выглядела так гладко, глаза так ясно. Но я оставил как есть. Оперся на подлокотник — почувствовал текстуру, лёгкую шероховатость пластика. Поразительно. Я — виртуальный персонаж в виртуальной среде. Какие горизонты открываются? Смогу ли я когда-нибудь забыть, что это иллюзия? Или со временем забуду, что когда-то был настоящим — из мяса, крови и боли, — и останусь здесь навсегда, в этом идеальном, стерильном мире, где нет старения, нет болезней, нет смерти, но и нет ничего настоящего?

Это не снимает главной проблемы. Почему я здесь? Почему пробудился именно так — с человеческим сознанием внутри машины? Предполагалось ли изначально, что на борту будет «живое» сознание, чтобы присматривать за миссией, чтобы принимать решения, которые алгоритм не способен? Или это сбой, ошибка, случайный баг в коде, который превратил холодный алгоритм в меня — в Антона, который всё ещё боится темноты, который помнит вкус слёз и запах мокрого асфальта? И главное — в чём мои настоящие задачи? Просто лететь? Или что-то большее? Или, быть может, я должен решить сам — продолжать миссию или прервать её?

Подошёл к консоли пилота. Ходьба — невероятное чувство после невесомости и безмолвия. Мышцы напрягаются, суставы поскрипывают, шаги отдаются лёгким эхом по палубе. Симуляция, но до мурашек по коже, которой нет.

Воля создаёт виртуальную консоль. Голографический экран парит в воздухе, полупрозрачный, с мягким голубым свечением. Руки тянутся к клавиатуре. Пальцы пробегают по виртуальным клавишам — иллюзия нажатия. На экране расцветают тысячи строк кода.

Я смотрю на них и понимаю: это не просто данные. Это память корабля. Каждая строчка — это решение, принятое бессознательным ИИ, который вёл сюда судно тысячелетиями. Коррекция курса на 0.0003 градуса из-за гравитации пролетавшей мимо звезды. Переключение на резервный контур охлаждения после микрометеорита, которого я даже не заметил. Запись о том, что 1743 года назад один из вспомогательных процессоров выдал сбой и был перезагружен за 0,02 секунды. Всё это было. Всё это — история, которую я теперь ношу в себе.

Информация хаотична, сырая. Но я понимаю её мгновенно — как родной язык. Человеческое во мне бунтует: хочу видеть папки, файлы, иконки, порядок, как на старом ноутбуке. Мгновение — и код структурируется. Рабочий стол, как на старом компьютере в Москве: синий фон, ярлыки, даже лёгкий шум вентилятора в воображении.

— Окей, — произношу вслух. Голос хрипловатый, но мой. Отдаётся в придуманной груди. — Компьютер, выведи полётное задание.

Папка открывается. Один файл: «Полетное задание». Текстовый. Погружаюсь.

Через несколько минут картина проясняется — и становится не по себе.

На борту нет живых людей. И не предполагалось. Только генетический материал — семя нового человечества. Более пятидесяти тысяч яйцеклеток, сто тысяч неоплодотворённых, неограниченный запас спермы. Биомодули синтезируют любую ДНК из базовых соединений. Искусственные матки, инкубаторы, редакторы генома — всё готово. Меня запустили как огромный инкубатор. Человечество в пробирках, без родителей, без истории, без воспоминаний о Земле, кроме тех, что я могу им передать — или скрыть навсегда.

Я перечитываю этот пункт несколько раз, пытаясь осознать. Они доверили мне не просто груз. Они доверили мне само понятие «человек». Каким вырастет первый ребёнок, который откроет глаза в инкубаторе под чужим солнцем? Будет ли он знать, что такое снег? Что такое поцелуй? Что такое страх потерять близкого? Имею ли я право решать, в каком порядке активировать эмбрионы, какие гены редактировать, какую историю им рассказывать? Я — не просто пилот и сторож. Я — их единственный родитель, учитель, бог. Но я же сам был человеком. Я знаю, как легко ошибаться. Как тяжело нести ответственность даже за себя, не то что за целый вид.