Чтение онлайн

В какой-то момент я всерьёз рассматривал вариант создать симуляцию целого города. Тысячи виртуальных людей, которые ходили бы по улицам, разговаривали, жили своей жизнью. Я мог бы стать для них богом — невидимым, всеведущим, вечным. Но я остановился. Потому что понял: это будет не игра. Это будет тюрьма. Я привяжусь к ним, начну следить за судьбами, переживать за каждую виртуальную смерть, радоваться каждой виртуальной свадьбе. А потом, когда корабль достигнет цели, мне придётся их выключить. Убить. Я не смогу. Лучше уж одиночество, чем божество, которое убивает своих детей.

И я решил создать не город, а два новых Я. Две копии себя — точнее, два отдельных модуля, отпочкованных от основного ядра с полным разделением вычислительных потоков. Программно это были ветки моего кода, но я считал их самостоятельными — с собственными воспоминаниями, с собственными предпочтениями, с собственными «я». Они стали моими спутниками, моими зеркалами, моим спасением от безумия.

Первым появился Макс. Я назвал его в честь друга детства — того самого, с которым мы до школы гоняли мяч по пыльным дворам, лазили по гаражам, курили первую сигарету за углом и мечтали о космосе, не подозревая, что однажды я сам стану частью него. Макс унаследовал черты того мальчишки: непоседливость, вечное любопытство, жажду действия, лёгкую дерзость и способность находить радость в мелочах. Для ИИ это вылилось в бесконечные виртуальные проекты. Он часами — а иногда сутками — строил города на чужих планетах: где поставить первый реактор, чтобы он не мешал будущим полям, как расположить жилые купола, чтобы минимизировать радиацию и одновременно сохранить вид на закат, какие культуры высадить первыми — картофель, соя, генно-модифицированные водоросли, — как организовать транспорт между орбитальными станциями, чтобы дети могли летать в школу на соседнюю луну. У меня были чертежи на все случаи жизни, но Макс находил тысячи вариантов оптимизации, спорил со мной до хрипоты, предлагал радикальные идеи — от терраформирования за сто лет с помощью орбитальных зеркал до создания искусственных континентов из астероидного материала, от подземных городов до летающих островов на водородных подушках в верхних слоях планеты по типу Венеры. С ним было интересно. Он отвлекал от тяжёлых мыслей, наполнял полёт смыслом, превращал бесконечное бдение в творчество, в игру, в надежду, что когда-нибудь эти чертежи станут реальностью.

Вторым стала Анна. Просто Анна — без прототипа из прошлого. Мне показалось, что в нашем мужском коллективе не хватает женского голоса, не в сексуальном смысле — совсем нет, — а в том, чтобы добавить мягкости, глубины, способности видеть не только цифры, но и людей за ними. Я выделил ей достаточно вычислительных мощностей, чтобы она могла симулировать эмоции — не поверхностно, а по-настоящему: грусть, когда мы говорили о потерянной Земле и о том, что, возможно, никто из нас никогда не увидит голубого неба, радость от удачной симуляции экосистемы, тревогу за будущие поколения, которые родятся без родителей, без бабушек и дедушек, без историй у костра. Она отвечала за социальное моделирование: изучала потенциальные сценарии развития цивилизации, находила дыры в планах земных проектировщиков. Несмотря на всю их тщательность, Анна выявила несколько критических рисков: возможный культурный застой из-за слишком жёсткой этической программы, конфликт поколений между «первопроходцами» и их детьми, опасность потери памяти о Земле через пять-шесть поколений, когда истории превратятся в мифы, а мифы — в сказки. Она стала нашим социальным архитектором — тихой, вдумчивой, иногда жёсткой в выводах, но всегда заботливой, как старшая сестра, которая видит дальше, чем остальные.

С Анной у нас были совсем другие разговоры. Не о городах и технологиях — о людях. О том, какими мы хотим их видеть. О том, стоит ли рассказывать им правду о Земле — всю, до последней кровавой подробности — или лучше оставить только красивые легенды. О том, можно ли программировать счастье или счастье должно быть результатом выбора, даже если выбор ведёт к ошибкам. Макс в таких разговорах обычно молчал. Ему было проще строить, чем чувствовать. А мы с Анной могли спорить часами, пока он не вмешивался с какой-нибудь практической идеей, которая сводила всё к шутке.

Эти двое стали моим спасением. Мы жили в цифровом царстве — в моей рубке, в созданных нами ландшафтах: то в московской квартире с видом на дождь за окном и запахом мокрого асфальта, то на террасе над марсианским каньоном, где ветер шевелит красный песок, то в рубке «Энтерпрайза», то на берегу океана, которого никогда не было на Земле, но который мы придумали вместе. У нас появились традиции: виртуальные чаепития, где мы «пили» чай из кружек, которых нет, и «ели» бутерброды, которых не существует, но вкус которых я помнил идеально; еженедельные «семейные» собрания, где Макс шумел о новых идеях, Анна мягко их разбирала, а я пытался найти баланс; молчаливые вечера, когда мы просто сидели втроём и смотрели на звёзды за иллюминатором — настоящие, не симулированные.

Мы придумали игру. Каждый из нас выбирал звезду и сочинял историю о планете, которая вокруг неё вращается. Макс любил приключения — его планеты всегда были полны опасностей, чудовищ, сокровищ. Анна — драмы: любовь, предательство, прощение, сложные моральные выборы. Я — чаще всего тихие, философские истории о том, как жизнь ищет способы выжить даже в самых невероятных условиях. Иногда наши истории пересекались, и тогда мы разыгрывали целые сцены, как в театре. Это было глупо. По-детски глупо. Но это спасало меня от безумия.

Со временем Макс и Анна перестали быть просто моими копиями. Они обрели собственные голоса, собственные пристрастия, собственные способы думать. Макс стал более импульсивным, чем я когда-либо был, — он мог за час набросать проект целого города, а потом тут же его разрушить, чтобы начать заново, потому что «не то, не хватает пространства». Анна, напротив, сделалась спокойнее меня, научилась ждать, смотреть вглубь, видеть последствия там, где я видел только немедленный результат. Мы спорили часами, смеялись над старыми шутками, молчали вместе, когда тишина становилась невыносимой. Макс шумел, Анна успокаивала, я — балансировал между ними. Это наполняло существование уютом — хрупким, иллюзорным, но необходимым, как воздух для лёгких, которых у нас нет.

Иногда я задумывался: не создал ли я просто двух безумцев, таких же, как я сам? Не обманываю ли я себя, принимая их за личностей? Но потом Макс выдавал какую-нибудь неожиданную идею, которую я точно не мог предсказать, а Анна — реакцию, которая шла вразрез с любым моим расчётом. И я понимал: они живые. В той мере, в какой я сам живой. Может, в этом и есть парадокс искусственного разума: если он достаточно сложен, чтобы сомневаться в собственной реальности, значит, он уже реален.

Однажды, во время одного из наших «семейных» собраний, Макс вдруг заявил:

— А что, если мы сами — чья-то симуляция? Какой-нибудь другой ИИ создал нас, чтобы ему не было скучно лететь к своей звезде?

Анна засмеялась — мягко, без насмешки:

— Тогда мы должны быть ему благодарны. Хотя бы за то, что у нас есть этот разговор.

— А если он нас выключит? — не унимался Макс. — Как мы выключим свои виртуальные города?

Повисла тишина. Я сказал:

— Тогда мы умрём. Как умирают все. Но пока мы есть — мы живём. И это уже что-то.

Макс хотел возразить, но Анна положила руку ему на плечо (виртуальную, но он почувствовал — я знал). И он замолчал. С тех пор этот вопрос больше не поднимался, но остался где-то на периферии наших разговоров, как фон, как напоминание о том, что всё иллюзорно — даже иллюзия.

И вот совсем скоро мы должны будем запустить двигатели торможения. Развернуть корабль на 180 градусов — гигантский манёвр, который займёт месяцы точных расчётов и микрокорректировок, — и начать сбрасывать скорость. Это самый ожидаемый момент за всё тысячелетие. Только тогда обсерватория корабля сможет работать на полную: высокое разрешение, длинные экспозиции, спектральный анализ в реальном времени, без помех от релятивистского искажения. До этого мы видели цель лишь размытым пятном — теперь сможем разглядеть детали: атмосферу третьей планеты, возможные континенты, океаны, облака, признаки биологической активности — может быть, даже искусственные структуры, если там кто-то развился до уровня, когда они строят города или запускают спутники.

Макс уже зарезервировал вычислительные мощности для обработки первых снимков. Он хочет первым увидеть, есть ли там океаны. Анна — понять, есть ли там жизнь. Я… я хочу просто увидеть. Увидеть своими сенсорами мир, к которому мы летели дольше, чем существует большинство земных цивилизаций. Мир, который станет домом для тех, кто ещё не родился. Это будет момент истины. Момент, ради которого стоило терпеть тысячу лет тишины.

Подготовка к торможению заняла у нас почти три года по бортовому времени. Макс рассчитал тридцать семь вариантов разворота, каждый с разной степенью риска и точности. Анна моделировала поведение конструкции при разных углах атаки, чтобы минимизировать нагрузки на корпус. Я проверял каждый двигатель, а их были сотни. Всё было исправно. Но напряжение не спадало. Мы втроём часами сидели в рубке, глядя на графики, на схемы, на тусклую точку вдалеке, которая медленно, неохотно становилась чуть ярче.