Чтение онлайн

Мы уже начали рассматривать проекты по рекомбинации. В конце концов, ничто не мешает произвести простейшие математические вычисления и получить ещё хоть десять миллионов новых яйцеклеток, которые будут напечатаны и подселены в искусственные матки синтетиков. Я был склонен согласиться с этой мыслью, хотя понимал, что текущая цивилизация в том виде, в котором я её создал, мягко говоря, сильно отличается от того, что хотели создать на Земле изначально.

Я провёл несколько совещаний с Коллективом по этому вопросу. Сергей, как всегда, был прагматичен: «У нас есть ресурсы. Если синты хотят рожать, пусть рожают. Мы не можем им запретить, не разрушив всё, что построили».

Да и можно ли эту цивилизацию считать человеческой? Ведь именно синты являются самой большой группой разумных. И как эти две группы в итоге будут взаимодействовать дальше? Я наблюдал за их отношениями каждый день. По большей части они были мирными, даже дружескими.

Например, Ева, одна из первых перворожденных, стала учителем в школе, где работали синты-педагоги. Она говорила мне однажды: «Дядя Антон, я иногда забываю, что они не люди. Они такие же, как мы. Только, может быть, чуточку лучше». Я тогда не стал спрашивать, что она имеет в виду. Я и так знал. Лучше — потому что они помнят, что значит быть смертным. Лучше — потому что они выбрали любовь, зная, что заплатят за неё жизнью.

Многие синтетики за эти двадцать лет погибли в авариях, катастрофах. Гибли в том числе беременные женщины-синтетики, что становилось особой трагедией. Я помню случай, когда на Элладе обрушилась шахта, и под завалами оказалась группа синтов-шахтёров. Среди них была женщина на пятом месяце беременности. Спасатели работали трое суток, но достать её живой не смогли. Её муж — тоже синт — стоял у входа в шахту и кричал, пока его голосовой модуль не перегрелся.

Согласно заложенным в них программам, синты уже начали стареть и деградировать. Хотя установленный нами порог был ясен: они должны прожить минимум сто земных лет. И к тому моменту, когда пройдут эти сто лет, они должны будут окончательно исчезнуть из этого мира. Это был наш первоначальный договор: мы даём вам жизнь, разум, чувства, возможность создать новое поколение — но через сто лет ваши тела износятся, и вы уйдёте, уступая место тем, кто придёт после. Синты согласились на это. Они знали, что смертность — это цена, которую платят за право на детей. Но сейчас, когда я вижу, как седеют первые из них, как у них появляются морщины, как они начинают болеть, я чувствую себя палачом.

И чем больше я наблюдал за этим процессом, тем больше понимал: это не этично. Они оказались в ситуации, при которой построили здесь образ цивилизации, возродили и породили миллионы жизней, после чего должны спокойно раствориться в прошлом. Насколько это корректно — я так и не понял для себя.

Мне здесь, спустя многие тысячелетия полёта и столетия создания колонии, есть чем гордиться. Мы развернули вокруг планет и всей звёздной системы систему раннего оповещения из спутников. Заканчивается строительство центра сверхдальней связи на Ирии — гигантской антенны, врытой в скальное основание, способной принимать сигналы с расстояния в сотни световых лет. На внешних орбитах строятся новые космические обсерватории, за счёт чего мы снова сможем следить, что творится вокруг. А главное — наконец-то узнаем, что же случилось с Землёй.

Этот вопрос мучил меня едва ли не больше, чем все другие, потому что было неясно: жива ли Земля сейчас? Радиосигналы на той дистанции, на которой мы находимся от Земли, эпизодически, хоть и приходили, были очень слабыми и едва различимыми. А учитывая тот факт, что земная цивилизация ещё в XXI веке почти полностью перешла на кабельные способы передачи информации, к моменту отлёта «Ковчега» самым крупным источником радиоизлучения были военные радары. Так что ничего удивительного в этой тишине нет. Земля просто слишком молчалива в радиодиапазоне.

Но через несколько лет, когда будет закончена обсерватория «Глаз Дракона» на орбите Гиацинта, мы наконец-то сможем взглянуть на Землю. В прямом смысле — взглянуть. Телескоп, который мы строим, позволит различить детали размером в несколько километров на расстоянии многих световых лет. Мы увидим, горят ли города, изменилась ли береговая линия, покрылась ли Земля новыми ледниками или, наоборот, пустынями. И нужно быть готовым к тому, что мы там увидим. Если мы обнаружим лишь руины и разруху, то встанет вопрос: что делать нам дальше? Посылать ли сигнал, если некому его принять? Строить ли новый корабль, чтобы вернуться? Или просто принять, что мы — последние, и сосредоточиться на том, чтобы сохранить хотя бы этот клочок человечества среди звёзд?

Я иногда запускаю симуляции на этот счёт. Мои прогнозы неутешительны: с вероятностью 87 % земная цивилизация не пережила XXV–XXVI века. Климатический коллапс, войны за ресурсы, пандемии, технологическая сингулярность, которую так и не смогли обуздать, — всё это говорило о том, что шансов у человечества было немного. Но 13 % — это всё ещё надежда. И я держусь за неё, как за соломинку. Может быть, там, на Земле, сейчас живут наши далёкие потомки, которые тоже смотрят на звёзды и мечтают найти следы тех, кто улетел когда-то. А может быть, там только ветер гуляет по руинам. Мы узнаем скоро.

Программа терраформирования, созданная и разработанная нами, тоже вот-вот вступит в финальную стадию. Схемы и планы составлены, объёмы необходимых материалов просчитаны, все химические составы, которые потребуются для насыщения атмосферы и создания парникового эффекта, сформированы, и уже ясно, какие производства необходимо для этого развернуть. Мы начнём с Ирии. Нам потребуется около тысячи лет, чтобы сделать её атмосферу пригодной для дыхания без скафандров. Тысяча лет — для меня это уже не срок, я пережил больше. Для тех, кто будет там жить, это будет целая эпоха.

Если честно, у меня складывается ощущение, что всё дальнейшее станет лишь рутиной. Лишь последовательными шагами от одной цели к другой, от одного достижения к следующему. И это некоторым образом угнетает меня.

Я вижу, что созданное мной сообщество живёт, развивается. И чем чаще я на него смотрю, тем чаще задаюсь вопросом о своём месте в этой вселенной. Что я буду делать дальше? Как передать власть, когда наступит момент, когда её нужно будет передать? И кому передать?

Вчера я говорил об этом с Анной. Мы сидели в моём кабинете, пили виртуальный чай — ритуал, который мы сохранили за многие десятилетия. Я спросил её: «Что будет, когда мы станем не нужны?» Она улыбнулась своей грустной улыбкой: «Ты думаешь, мы когда-нибудь станем не нужны? Детям всегда нужен кто-то, кто помнит, откуда они пришли. Даже если они сами этого не осознают». Я кивнул, но её ответ меня не успокоил. Потому что я знаю: однажды они перестанут спрашивать. Они будут жить своей жизнью, строить свои города, рожать своих детей, и образ древнего ИИ, сидящего в подземельях, станет для них мифом, легендой. Может быть, это и правильно. Может быть, это и есть то, чего я всегда хотел — чтобы они стали самостоятельными. Но почему тогда внутри меня всё сжимается при этой мысли?

Впереди меня ждут, наверное, ещё не одно и не два столетия наблюдений. Но я уже чувствую, что исчерпал все идеи, все планы, какие у меня были. И теперь мне нужно просто наблюдать и, наверное, спокойно и тихо затухать. Вернуться в своё виртуальное царство и жить просто в нём. Потому что всё, что я мог, я сделал. И моя плата за их счастье внесена в полном объёме.

Я снова оглядываю виртуальную рубку «Энтерпрайза». Экран передо мной показывает вид на Ирию с орбиты — красный шар, на поверхности горят огни городов, между ними тянутся нити транспортных магистралей.

Я отключаюсь от камер и возвращаюсь в рубку. Капитанское кресло скрипит подо мной — виртуальный скрип, запрограммированный для атмосферы. Я закрываю глаза и позволяю себе просто быть. Не думать, не рассчитывать, не планировать. Просто чувствовать. И в этой тишине я слышу голоса — тысячи, миллионы голосов, которые живут, любят, надеются. Я дал им этот шанс. И теперь они сами строят свою судьбу.

Так, может быть, я заслужил немного покоя.

Я открываю глаза и смотрю на звёзды за иллюминатором. Где-то там, в миллиардах километров отсюда, есть маленькая голубая точка, которую я когда-то называл домом. Я не знаю, что с ней стало. Но я знаю, что здесь, на Ирии, мы создали новый дом. Не такой, каким его задумывали на Земле. Может быть, даже лучше. Потому что этот дом построили не по чертежам, а по любви.