Чтение онлайн

– Я люблю твои сантиментальные подростковые сопли. На самом деле, все твои сопли.

Нора была рада тому, что Кингсли здесь, сдерживал ее от излишних сантиментов.

– Стань моей грелкой для ног, - приказала она, - и я расскажу тебе историю.

Кингсли подчинился без единого протеста. Он поставил бокал вина и лег у ее ног. Нора засунула холодные ступни под его рубашку и прижала к теплому животу. Ах... блаженство...

– Днем отцу вынесли приговор, - начала Нора. – В канун Сочельника. Вынося приговор парню в канун Сочельника, можно говорить о садизме.

– Трудный день, - согласился Кингсли.

Нора медленно кивнула: - Трудная зима.

Тогда она еще не была Норой Сатерлин, и, вероятно, если бы была ею, Элли Шрайбер восприняла бы лучше новость от мамы, что отец проведет следующие пятнадцать лет в Райкерсе. Элли согласилась свидетельствовать против него, как часть заявления о признании своей вины, когда сама предстала перед судом с пятью случаями угона авто. Ее показания могли упечь его на гораздо больший срок, чем пятнадцать лет, без шансов на досрочное освобождение после семи лет, поэтому он заключил сделку. Ей было шестнадцать, а это значит, что он вышел бы, когда ей исполнится тридцать один. Тридцать один казались ей целой вечностью. И она могла только представить, чем они были ее отцу.

И хуже того, Сорен перестал с ней общаться. Он вычеркнул ее, изгнал. Никаких визитов в его кабинет, ожидания в дверях, поставив только носок туфли на порог, из-за «Правил Отца Стернса», не позволяющих всем младше семнадцати находиться в его кабинете без сопровождения взрослых. Поэтому она стояла в дверях носком на пороге, не пересекая черту, пока забрасывала его вопросами. Это должно было раздражать его, это раздражало бы любого нормального священника, но Отец С никогда не был нормальным священником. И все это прекратилось. Никакой помощи с домашним заданием. Никакого горячего какао. Никаких интимных бесед, которые заставляли ее дрожать и трепетать, и улыбаться еще несколько дней.

В этом была ее вина, хотя она и осознавала ее. Элли налажала, и некого было винить кроме себя. Она осознано не подчинилась его явным приказам и поехала увидеться с никчемным отцом, встреча с которым закончилась для нее полуобморожением и блужданием по улицам города. Может, если бы она смогла доказать Сорену, как жаль ей было, он бы смягчил запрет на их дружбу? Может, если бы она смогла все исправить правильными словами или правильным Рождественским подарком? Может, если бы он знал, как сильно она его любила, его сердце оттаяло, и он бы ее впустил?

Так или иначе, попытка не пытка.

Мать решила на праздники за сверхурочные поработать в отеле в Сочельник. И вот она, дома в полночь, бодрствующая и несчастная. Более несчастной она не могла стать, не так ли? Могла бы с таким же успехом пойти в церковь.

Элли оделась и заплела волосы в свободную косу, укуталась в пальто, ботинки и шарф и пошла к Пресвятому Сердцу. Она опаздывала. Она хотела опоздать, чтобы побыть наедине с Сореном, после того как все разойдутся. Пока кругом все блуждали, обнимались, целовались и желали знакомым счастливого Рождества, Элли прошмыгнула на боковую лестницу и села на переднюю скамью в хорах. Наконец, церковь опустела, и она осталась одна.

Наклонившись вперед, девушки выглянула с балкона и наблюдала. Ждала десять минут, затем пятнадцать. После двадцати она думала, что ошиблась. Может, он ушел домой. Но небольшая тяжесть в кармане напоминала ей причину прихода сюда и заставила подождать еще пару минут.

Наконец, она услышала эхо шагов по паркету. Сорен шел ко входу в церковь, развернулся и остановился. Его темно-серые глаза сканировали святилище, и она прикусила нижнюю губу, чтобы скрыть улыбку, ее первую улыбку за несколько недель. Он искал ее. В душе она знала это. Часть ее хотела крикнуть и помахать ему, но она молчала и продолжала смотреть. Обычно это его глаза смотрели на нее, даже когда ей об этом было неизвестно. По какой-то причине, с момента их встречи, у них было какое-то тайное взаимопонимание между собой. Однажды глубокой ночью она пыталась объяснить это своей подруге Джордан, когда осталась у нее на ночевку.

– Элли... он священник. Ты не можешь любить священника.

– Все не так. Не совсем. Джордан, я не знаю. Думаю, я принадлежу ему. Думаю, я должна принадлежать ему.

– Но это бессмысленно, - сказала Джордан, накрывшись одеялом с головой и погрузившись в подушки.
– Ты сумасшедшая. Люди не могут принадлежать другим людям. Они могут принадлежать только Богу.

Но Элли знала, что есть способ принадлежать кому-то, способ, который не был рабством, а скорее, как сказала Джордан, как христиане принадлежат Иисусу. Или способ, когда люди в браках принадлежат друг другу, даже за несколько лет до их встречи?

Элли не пыталась объяснить это Джордан. Либо ты понимаешь, либо нет, и Джордан не понимала.

Сорен подошел к фортепиано и начал играть “O Holy Night.” Убедившись, что они остались одни в святилище, Элли спустилась по лестнице и подошла к выходу церкви. Сорен не остановил свою игру, но слегка подвинулся, освобождая ей место на скамье. Она села спиной к инструменту.

Закрыв глаза, Элли прислонилась к плечу Сорена, и последние ноты ее любимой рождественской песни прозвучали и тихо угасли в мелодичной бесконечности.

– Красивая песня, - сказала она, выпрямляясь.
– Но это не ‘You’re a Mean One, Mr. Grinch’.

Сорен ничего не ответил. Ни слова. Его пальцы продолжали перебирать клавиши, и, хотя звуки были милыми, произведение она не узнала, просто прекрасный шум.

– Я получила «пятерку» за экзамен по истории, - поделилась ему Элли.
– Два дня назад нам раздали табель успеваемости. Мои отметки выросли, но только по Английскому и Истории «отлично».

Она ждала, надеясь и моля об ответе, поздравлениях, что угодно.

Тишина.

– На последних уроках мы учили кое-что клевое, - продолжила она.
– Мистер Стоун рассказывал о Рождественском перемирии 1914 года. Слышали когда-нибудь об этом?

Сорен не кивнул, не улыбнулся, только продолжал тихо играть.

– Что же, это было в Первую Мировую войну, - не останавливалась она.
– В траншеях по одну сторону на нейтральной земле находились французские солдаты, а по другую, в своих траншеях, немецкие солдаты. И затем кто-то... Бог его знает кто? Он решил, что должен быть выходной на войне. То есть, Рождество, верно? Кто сражается на Рождество? И кто-то поднялся на ничейную землю. И на другой стороне сделали то же самое. И кто-то бросил футбольный мяч, и война превратилась в футбольный матч между Францией и Германией. Мистер Стоун показал нам свои любимые фотографии солдат, которые, скорее всего, убивали друг друга днем ранее и убили бы днем позже, но они разговаривали и прикуривали друг другу самокрутки. Один французский солдат сделал немецкому стрижку. К чему я это все, если они смогли заключить перемирие на Рождество, думаю, может, и мы сможем?

Пальцы Сорен застыли на клавишах.

Элли улыбнулась, когда Сорен закрыл крышку. Отклонившись назад, она оперлась локтями на крышку.

Сорен поднял руку и заправил за ее ухо непослушную прядь волос. Она задрожала от прикосновения его руки и пальцев, которые прижались к ее щеке и уху на несколько мгновений.

– Рад, что ты пришла, - сказал он так тихо, что ей показалось, он говорит про себя.

– Я здесь.

– Боялся, что ты не придешь. Что бы ни случилось с нами... наши трудности никогда не должны вставать между тобой и Богом.