Чтение онлайн

Антоний выслушал с едва скрываемой иронией. Он твердо знал: Рим завоевал мир железом и кровью.

"Сильный имеет право быть жестоким, а побежденным горе!"

Цезарь с брезгливым сожалением покачал головой.

Галльский поход затягивался. Третий год успехи сменялись поражениями, поражения успехами. Немало италиков полегло в трансальпийских чащобах.

Сильвий крепился, дважды был ранен, переболел лихорадкой, но крепился. Маневровая война изнуряла даже самых выносливых. Марий Цетег, обросший синей щетиной, харкал кровью и громко клял свою судьбу. Оборвыш, выросший на грязных улочках римских трущоб, он четырнадцати лет записался в армию. Усмирял, карал, завоевывал, нес народам железную славу римского меча. Вчера властелин несметной добычи, обладатель пленных царевен, сегодня он побирался по всему лагерю, клянча у товарищей кусочек хлеба и глоток вина. Долгий мир был для Мария Цетега бедствием, сражения — жизнью.

Габиний, распухший от болотной воды, молчаливый, шагал неустанно. Из дому приходили нерадостные вести: старший сын прибыл из Италии с новобранцами. Дочь Габиния продала себя в притон, чтоб снарядить брата на войну. Малыш болел. Жена сама обрабатывала их надел, но у нее не хватало сил возделывать все поле.

Габиний завоевал народу римскому новые земли, а его родная пашня зарастала терновником. Но жалобы не срывались с запекшихся губ старого ветерана. Он был солдат и знал, что долг римского легионера, его жизненное назначение безропотно гибнуть для непонятного, ненужного ни ему, ни его семье величия Вечного Города.

Цезарь наравне со своими солдатами нес все лишения. Он пеший шел во главе войска и при стычках с противником неизменно рубился в первых рядах. Дивный Юлий уже не заикался о милосердии. Туземные селения давали оружие и пищу повстанцам. Захватив их, римляне сравнивали хижины с землей. Лесные капища, где хранилась казна галлов, опустошались. Леса истребляли пожарами. Болота осушали. Через непроходимые дебри прокладывали широкие, прямые как стрела римские страды.[ 30 ] По ним повезли катапульты, тараны, бочки с греческим огнем.

Галлы сопротивлялись мужественно, но слишком неравные были силы.

Двенадцать галльских вождей и больше полутораста тысяч воинов в цепях были доставлены в Рим. Бесконечные караваны с добычей потянулись к Вечному Городу.

Рету выпустили из заточения. Сильвий на руках отнес ее домой. Благодарение латинским богам, проклятые галлы усмирены навсегда! У Сильвия теперь своя вилла, сотни две рабов и больше дюжины упряжек могучих круторогих быков. Его стада пасутся на привольных галльских лугах. Пшеница его зреет на тучной пашне, обильно удобренной и галльской, и римской кровью.

Сенат торжествовал. Беспокойный солдатский император надолго увяз в галльских болотах. Если он окончательно погрязнет в них, отцы отечества вздохнут свободно. Вся власть в республике квиритов будет снова сосредоточена в руках трехсот знатнейших фамилий, ведущих свой род от самого основателя Рима, Ромула Квирина. Помпей избавится от соправителей и изгонит из курии плебеев, возведенных волей Юлия и Красса в сан сенаторов.

— Если Цезарь не сломит себе шею, — шепнул Децим Брут своему другу Кассию, — от меня потребуют отчета за денежки Марка Юния.

— Нам всем придется несладко, — процедил Кассий, — хлебный закон и земельные реформы разорили почти всех, а он на этом не остановится.

Цицерон, прославленный Демосфен Рима, молчал. Он все сказал в свое время. Теперь он считает, что надо предоставить слово самой Клио, музе истории.

Шестьсот сенаторов дипломатично выжидали. Может быть, галльские болота спасут Республику.

Но Цезарь победил. Он возвращался в Рим и нес городской голытьбе бесплатный хлеб и невиданные зрелища, крестьянам Италии землю, предприимчивым купцам новые рынки, а старинным патрицианским фамилиям — медленную бесславную гибель. Сегодняшние отцы отечества, вершители судеб Рима, завтра они станут слугами диктаторов. Оптиматы готовы были оплакивать поражение галлов, как свою кровную потерю.

— Лучше Риму потерять все завоевания, чем дать Цезарю возвыситься, — бесновался вернувшийся с Крита Катон, — он отменит долги, отнимет наши родовые земли и раздаст их безродным нищим, он надругается над древней добродетелью и уравняет плебея и патриция, квирита и провинциала!

— Ночь тирании надвигается на Рим, — патетически начал Цицерон, но, поймав тяжелый взгляд Красса, миролюбиво продолжил: — Но и в этой ночи мы засветим лампады знаний и добродетелей. Я стар, и дух мой жаждет покоя и мира между квиритами.

— Этот пройдоха Цезарь одарил всех своих вояк целыми латифундиями за Альпами, — в отчаянии повторял Помпей. — Теперь и я вынужден буду разориться на подарки моим ненасытным разбойникам-легионерам. Обилие войск — несчастье Рима...

Пятнадцать дней праздновал Рим победу своих легионеров. На форуме пылали праздничные костры. Туго вращаясь на гигантских вертелах, жарились туши упитанных тельцов. Консулы щедрой рукой бросали в народ ожерелья из янтаря, монеты из галльского золота и жетоны в цирк. Там квириты увидят мохнатых зубров, могучих лосей, угрюмых рысей и забавных медвежат, доставленных из лесов Галлии. Звери содержатся в клетках из массивного серебра. Это дар проконсула Гая Юлия Цезаря своим землякам.

Навстречу полководцу в Луку выехало двести сенаторов. Среди них было немало магистратов, имеющих власть над жизнью и смертью римских граждан. Сто двадцать ликторов с фасциями[ 31 ] маршировали по улицам богатого торгового города. Казалось, на границе Италии и Галлии возникла новая столица, пусть менее великолепная, но более юная и могучая, чем дряхлеющий патрицианский Рим.

Красс и Помпей, окруженные пышной свитой, приветствовали проконсула Трансальпинии. Богач суетился, стараясь шуточками скрыть снедавшую его зависть. Помпей молчал. Встревоженное лицо Кнея Великого плохо подходило к торжественной минуте. Обнимая тестя, он успел шепнуть:

— Юлия при смерти. Ребенок умер еще во чреве матери. У нее заражение крови... Я не виноват.

Триумвир, смертельно бледный, выслушал скорбную весть.

— Зачем ты покинул ее?

Помпей недоуменно развел сжатые ладони.

— Юлия сама просила встретить тебя... Около нее лучшие врачи...

Цезарь провел рукой по глазам. Не мог представить дочь взрослой девушкой, молодой женщиной, будущей матерью. В памяти жила девочка, маленькая, кудрявая... Она любила, когда отец носил ее на руках и рассказывал сказки. Совсем как Октавиан сейчас...