Чтение онлайн

– Ну, - от неожиданности Лена опешила и посмотрела на него с недоумением. Она не знала, как это воспринимать, объяснение в любви, предложение руки и сердца или деловой контракт.

Увидев непонимание в ее глазах, мужчина решил объясниться более детально.

– Я недавно общался с «БестфармСити» и, вспомнив о тебе, замолвил словечко. Битый час я рассказывал им про чудо-порошок. Просто пел арии из опер. Знаешь, мне удалось их заинтересовать. Они готовы купить патент за весьма приличную сумму.

С этими словами Гриша полез в карман и, достав ручку, нарисовал на салфетке число с несколькими нулями.

– Это в долларах, конечно.

От неожиданности Елена чуть не поперхнулась. Она взяла салфетку и стала считать нули, мысленно переводя сумму в рубли.

– Неплохо, - сказала она, потому что не нашла подходящих слов. Предложение оказалось настолько неожиданным, что она растерялась.

– Я заплачу, - сказал Гриша, протягивая кредитную карту официанту, принесшему счет.

– Тебя подвезти?
– спросила она, поняв, что Гриша уже хочет уйти.

– Нет, я на метро, не хочу застрять в пробке, - сказал он, забирая обратно карту и поднимаясь. – Вот контракт, - сказал он, доставая толстую папку и протягивая Лене, словно согласие было уже очевидно.

– Я побежал, - добавил он, снова растянув на своем холеном лице улыбку и чмокнув в щеку Лену.

Лена полистала контракт и посмотрела в окно. Уже совсем стемнело, и многоцветное освещение улиц мутными разводами отражалось в черной воде. Город, скованный снегопадом, стоял в бесконечной пробке. Спешить ей было некуда, она пила чай, вспоминая прошлое.

Институт, многие годы работавший только на космос, вдруг стал никому не нужен, и сотрудникам предложили искать себе работу. Тогда и возникла идея создать биоматериалы. Коллеги один за другим уезжали заграницу в поисках лучшей жизни. Она же оббивала пороги различных клиник, в надежде, что администрация ее хотя бы выслушает. Неожиданно, за идею использовать биоматериалы ухватились врачи. Последовали эксперименты с крысами, победы, поражения, и снова победы. Наконец, исследования добрались до клиники и экспериментальных животных сменили больные, пережившие многие безуспешные операции. Результаты, которым никто не верил, доказывающие, что с помощью того, что Гриша называл волшебным порошком, можно срастить даже самый сложный перелом. Потом началась настоящая битва со стоматологами! Сначала они не хотели даже разговаривать о «Коллапане». «Мы не работаем с отечественными препаратами», - был однозначный и категорический ответ. Скольких трудов стоило пробить эту стену недоверия и неприятия.

Двадцать лет она вела борьбу за то, чтобы в России был свой дешевый биоматериал, ничем не уступающий западным аналогам. Теперь, когда она всего добилась, вернулся Гриша с предложением производить «Коллапан» в Америке под другим названием и по другой цене. Лена снова посмотрела на свое отражение в оконном стекле. Худая, бледная, без бриллиантов в ушах и золотой цепи на шее, она, конечно, совершенно не походила на стереотип бизнес леди, который навязчиво рисует российский кинематограф. Конечно, можно все бросить и стать сказочно богатой. Разве это не шанс? «Может, конечно, и шанс, - подумала Лена, - но не мой. Если я не уехала туда двадцать лет назад, сейчас уж точно не поеду». Она снова взяла в руки договор и полистала. «Без юриста и не поймешь ничего», - мелькнуло в голове. Она оставила договор на столе, взяла цветы и двинулась в сторону машины.

В машине восхитительно запахло розами. Лена положила букет, и снова соблазн закрался в душу. «Может вернуться забрать договор?», - подумала она и заметила, что зацепила букетом брелок, висевший на зеркале. Мышонок упал на колени. Она подняла игрушку и сжала ее в руках.

Тогда они только начинали клинические испытания препарата, и хирурги брали тех пациентов, кто считался безнадежным. Максиму было шестнадцать. Пять лет назад, возвращаясь со школы, он попал под машину. Семь операций не смогли разлучить мальчика с костылями, и они по-прежнему стояли рядом с кроватью. Он даже не поднял на Лену глаза. В то, что очередная операция в очередной больнице может что-то поменять в его жизни, он не верил, к тому же он был занят - мастерски плел игрушку из своей капельницы.

– А мне можешь сплести?
– спросила она, потому что игрушка показался очень симпатичной

Мальчик поднял свои пушистые ресницы и посмотрел холодным взглядом серо-стальных глаз. Его тонкие губы прижались друг к другу и не произнесли ни слова. Мама - просто и бедно одетая женщина вцепилась в Ленину руку и стала извиняться за мальчика, объясняя, сколько ему уже пришлось пережить, сетуя, что он уже давно ни во что не верит.

Спустя два года Максим пришел к ней в кабинет, и она бы вряд ли его узнала, если бы не глаза. Они сияли все тем же ярким светом, как далекие звезды. А губы по-прежнему были не многословны. Он с гордостью сообщил, что его берут в армию, и протянул мышонка.

– Это из моей последней капельницы, - сказал он, отдавая игрушку.

Она так растерялась, засуетилась, никак не могла найти подходящих слов. «Да разве можно ему в армию?» - крутилось в голове. Идея пойти служить, казалась легкомысленной и необдуманной. Она попыталась отговорить, произносила умные слова, пока не поняла, что он просто устал быть инвалидом и ему мучительно хочется доказать, прежде всего себе, что он сможет.

С тех пор мышонок был всегда с ней, и она искренне верила, что он приносит удачу. Она сжала игрушку в руках и тяжело вздохнула. Лобовое стекло, залепленное снежно-ледовой кашей, отделяло ее от остального мира. Лена завела машину и включила обогрев. Наблюдая, как медленно тает снег, она погрузилась в воспоминания.

Сколько потом было прооперировано и детишек и взрослых, написано статей, сделано докладов. Лена сидела, вспоминая свой долгий и нелегкий жизненный путь вместе с его успехами и неудачами, понимая, что место ее здесь. Если она уедет, она лишит этих людей последнего шанса. И как бы ни было порой грустно и обидно, придется и дальше месить эту грязь, бороться с чиновниками, доказывать преимущества и ломать человеческие стереотипы.

Эхо войны

Горький шоколад

Все что не убивает нас - безнадежно калечит,

если не физически, то морально.

Поколение людей, к которым принадлежали родители Марины, называли «дети войны». Хотя сложно представить не то что мать, даже мачеху, более несправедливую и жестокую к детям, чем война. Детство и отца, и матери прошло под Ленинградом. Годы многое стерли в памяти, но слово хлеб навсегда осталось священнее, чем слово Бог. Выбрасывать хлеб не разрешалось. Засохшие или заплесневевшие кусочки бережно сушились и складывались в пакеты «на черный день». Даже крошки со стола высыпались в кормушку для птиц.

Немецкая речь, вне зависимости звучала она в кино или реальности, вызывала у родителей раздражение и неприязнь. Учить немецкий язык Марине не разрешали. Ни отец, ни мать не смотрели фильмы про войну, они ее помнили. Лишенные пафоса и героизма истории двух подростков, переживших оккупацию, совсем не походили на то, что показывали по телевизору или писали в книгах. Воспоминания родителей больше напоминали инструкцию по выживанию в экстремальных условиях. Наперебой, словно хвастаясь друг перед другом, они рассказывали, как бегали по нейтральной полосе, подбирая тушенку, сбрасываемую американскими летчиками, как стреляли из рогатки птиц и варили из них бульон, как собирали картошку под бомбежками. Одна история, рассказанная мамой, особенно врезалась Марине в память.