Чтение онлайн

— Спасибо, — сказал я, делая глоток вина. — Теперь, раз уж тебе столько известно, разговор для меня станет полегче. Я собираюсь рассказать тебе, что случилось от завтрака и по сей момент…

Так я и сделал.

Пока я говорил, Виалль время от времени улыбалась, но не прерывала. Когда я остановился, она спросила:

— Ты решил, что упоминание о Мартине расстроит меня?

— Мне казалось, что да, — сказал я.

— Нет, — сказала Виалль. — Видишь ли, я знала Мартина еще в Ратн-Я, когда он был совсем маленьким мальчиком. Я была там, пока он рос. Тогда он мне нравился. Даже если б он не был сыном Рэндома, он по-прежнему был бы мне дорог. Я могу только порадоваться заботе Рэндома и надеяться, что она не опоздала и будет на пользу им обоим.

Я покачал головой.

— Не часто встретишь таких людей, как ты, — сказал я. — Рад, что в конце концов мне повезло.

Она рассмеялась, затем сказала:

— Ты долго прожил без зрения.

— Да.

— Это может либо озлобить человека, либо даровать ему огромное счастье от того, чем он обладает.

Со дней слепоты я не задумывался над своими чувствами, чтобы понять, что я — первое «либо» в словах Виалль, даже если сбросить со счетов все обстоятельства, при которых я пострадал. Мне жаль, но вот такой я и есть, и мне — жаль.

— Верно, — сказал я. — Ты — счастливица.

— На самом деле это всего лишь состояние ума — нечто такое, что вполне может оценить Повелитель Тени.

Виалль поднялась.

— Меня всегда интересовали твои черты, — сказала она. — Рэндом описывал тебя, но это другое дело. Можно?

— Конечно.

Она приблизилась и положила кончики пальцев мне на лицо. Деликатно отследила лицо.

— Да, — сказала Виалль, — по большей части ты такой, как я тебя и представляла. А еще я чувствую напряжение. Оно давно держит тебя, не так ли?

— В той или иной форме, полагаю, с момента возвращения в Янтарь.

— Любопытно, — сказала она, — а был ли ты счастливей до того, как вернул память?

— Это один из тех некорректных вопросов, — сказал я. — К тому же я мог быть мертв, если б не вернул ее. Давай пока отложим эту тему, ведь уже в те времена возникали дела, что приводили меня в бешенство, тревожили меня каждодневно. Я постоянно пытался понять, кто же я на самом деле, что я такое.

— Но ты был более счастлив, чем сейчас, или менее?

— Ни то ни другое, — сказал я. — Равновесно. Это, как ты понимаешь, состояние ума. Но даже если это и неправда, я никогда не смог бы вернуться к той жизни — сейчас, когда я знаю, кто я, сейчас, когда я обрел Янтарь.

— Почему нет?

— Почему ты об этом спрашиваешь?

— Хочу понять тебя, — сказала она. — С тех пор, как я в Ратн-Я услышала о тебе, еще до того, как Рэндом рассказал эти истории, меня интересовало, что же гнало тебя к цели. Сейчас у меня есть возможность — не право, конечно, просто возможность, — и я почувствовала, что, может, проще спросить тебя.

Я расплылся в полуулыбке.

— Хорошо, принято, — сказал я. — Посмотрим, могу ли я быть честным. Сначала меня гнала ненависть — ненависть к моему брату Эрику — и желание трона. Спроси меня во время возвращения, которое из этих чувств сильнее, и я бы сказал, что это вызов трону. Хотя теперь… теперь мне пришлось бы признать, что все дело было в ином. Я не сознавал этого до последней минуты, но это правда. И Эрик мертв, и ничего не осталось от того, что я чувствовал тогда. Остается трон, но сейчас я вижу, что чувства мои к нему сумбурны. Существует вероятность, что при нынешних обстоятельствах ни у одного из нас нет на него права, и даже если избавиться от сомнений моей семьи, то сейчас я не стал бы его занимать. Сначала нужно восстановить в королевстве стабильность и ответить на гору вопросов.

— Даже если в результате ты останешься без трона?

— Даже так.

— Тогда я начинаю понимать.

— Что? Что тут понимать?

— Лорд Корвин, мое знание философской основы мира ограничено, но я понимаю так, что вы способны найти в Тени все, что пожелаете. Долгое время это смущало меня, и я никогда не понимала полностью объяснений Рэндома. Если б вам захотелось, разве не мог каждый из вас прогуляться в Тени и найти себе другой Янтарь… похожий на этот во всем, кроме одного: там правишь ты или наслаждаешься любым статусом, какой только можно пожелать?

— Да, мы можем находить такие миры, — сказал я.

— Так почему не сделать так, чтобы положить конец раздорам?

— Потому что мир, который можно найти, будет казаться таким же, — но и все. Мы — часть этого Янтаря, равно как он — часть нас. Любая тень Янтаря должна быть населена нашими тенями, чтобы казаться хоть сколько-то стоящей. Мы можем даже устранить тень своей собственной персоны, реши мы переехать в готовое королевство. И тем не менее теневой народ не будет в точности таким же, как люди, живущие здесь. Тень никогда не бывает абсолютно такой же, похожей на то, что ее отбрасывает. Эти маленькие различия суммируются. Во всем ухудшают оригинал. Приезд в Тень равнозначен приезду к чужому народу. Лучшее светское сравнение, что приходит мне в голову, это встреча с человеком, который сильно напоминает тебе другого, которого ты хорошо знаешь. Ты ожидаешь, что он будет поступать как твой знакомый; а то и еще хуже — возникает стремление относиться к нему, как ты относился бы к тому, другому. Ты встречаешь его в некой маске, а его ответные реакции не совпадают. Неуютное ощущение. Мне никогда не доставляло удовольствия встречать людей, которые напоминают мне других. Личность — это то немногое, что мы не можем контролировать при манипуляциях с Тенью. На деле это способ, при помощи которого мы можем отличить друг друга от наших теней. Вот почему там, на тени Земля, Флори так долго не могла решить — я это или не я: моя новая личность была достаточно иной.

— Начинаю понимать, — сказала Виалль. — Это для вас не просто Янтарь. Это сам мир плюс что-то еще.

— Мир плюс что-то еще… Это и есть Янтарь, — согласился я.

— Ты говоришь, твоя ненависть к Эрику умерла вместе с ним, а желание трона умерилось в свете новостей, которые ты узнал.

— Это так.

— Тогда я, кажется, понимаю, что движет тобой.

— Желание стабильности движет мной, — сказал я, — и кое-что от любопытства… и месть нашим врагам…

— Долг, — сказала она. — Разумеется.

Я фыркнул.

— Было б весьма удобно надеть такую личину, — сказал я. — Но пусть даже так, лицемерить не буду. Едва ли я похож на преисполненного долга сына Оберона или Янтаря.

— Твой голос выдает тебя: ты не желаешь, чтобы тебя считали таким.

Я закрыл глаза, закрыл их, чтобы присоединиться к ее тьме, чтобы ненадолго вспомнить мир, где живут иными посланиями, не световыми волнами. И я понял, что она не ошиблась в моем голосе. Почему я так упорно давил мысль о долге, стоило только произнести слово? Мне нравится репутация хорошего, добропорядочного, знатного и высокоразумного, когда я ее заслуживаю, и даже иногда, когда не заслуживаю, — как, вероятно, и любому другому. Что беспокоит меня в упоминании долга по отношению к Янтарю? Ничего. Тогда в чем же дело?

Папа.

Я больше ничем ему не обязан, и еще меньше должен. В конечном счете он в ответе за нынешнее положение дел. Он настругал огромный наш выводок, не обеспечив должного порядка наследования, он был менее чем добр ко всем нашим матерям, и после этого ожидал от нас преданности и поддержки. Он играл фаворитами, и казалось даже, что он играет нами, натравливая друг на друга. Потом он во что-то влип, с чем не сумел справиться, и оставил королевство в беспорядке. Зигмунд Фрейд [11] , по-моему, давным-давно свел мое состояние к нормальному, выявил чувства обиды, которые могли действовать внутри семейной единицы. На почве этих чувств претензий у меня не было. Все факты указывали на другое. Я испытывал к отцу неприязнь оттого, что он не дал оснований любить его; честно говоря, казалось, что целился он в диаметрально противоположном направлении. Довольно. Я осознал то, что беспокоило меня в упоминании о долге: его объект.