Чтение онлайн

— У меня похожее чувство, — сказал я. — Теперь забудь первую часть, но перенеси вторую на шаг вперед в случае Бенедикта.

— Ты думаешь, что он примет сторону Дары против Янтаря?

— Я предпочел бы не предоставлять Бенедикту такого выбора, не давать даже информации, что выбор существует… если он существует.

— По-моему, ты окажешь ему дурную услугу. Бенедикт не слишком похож на эмоциональное дитя. Свяжись с ним по Козырю и расскажи о своих подозрениях. По меньшей мере он сможет все обдумать и не будет рисковать без подготовки на какой-нибудь внезапной очной ставке.

— Он не поверит мне. Ты видел, что с ним происходит, стоит мне упомянуть Дару.

— Что само по себе может что-то означать. Может, он подозревает, что ты прав, и отвергает так неистово, потому что иначе не может.

— Что на данный момент расширяет пробоину, которую я стараюсь залатать.

— Твое молчание сейчас может заложить основы полного разрыва, если он вдруг все выяснит сам.

— Нет. Полагаю, я лучше, чем ты, знаю своего брата.

Ганелон отпустил поводья.

— Прекрасно, — сказал он. — Надеюсь, что ты прав.

Я не ответил, но вновь пустил Огненного Дракона шагом. Между нами существовал молчаливый уговор, что Ганелон может спросить меня обо всем, что ему угодно, так же безусловно принималось, что я выслушаю любой совет, который он мне изложит. Отчасти так получалось из-за того, что положение Ганелона было уникальным. Мы не были родственниками. Он не был жителем Янтаря. Сражения и проблемы Янтаря он сам сделал своей головной болью. Давным-давно мы были друзьями, а затем врагами, и в конце концов — совсем недавно — вновь стали друзьями и союзниками в битве за страну, где Ганелон прижился. Там дела завершились, и он напросился пойти со мной, чтобы подсобить в улаживании моих дел и дел Янтаря. Как я понимал, ни он ничего сейчас не был мне должен, ни я ему — если кто-то вдруг ведет счет в подобных делах. Следовательно, нас связывала только дружба — штука посильнее, чем прошлые долги и вопросы чести: другими словами, она давала ему право высказываться по таким вопросам, с которыми даже Рэндому я рекомендовал пойти к дьяволу, как только мое мнение определялось. Я сообразил, что не следует впадать в гнев, раз все, что говорил Ганелон, предлагалось от чистого сердца. Вероятнее всего, это было старой воинской дружбой, идущей от нашего самого раннего соратничества, равно как сейчас мы были повязаны нынешним положением дел, хотя мне совсем не нравится, когда оспариваются мои решения и приказы. А ведь по идее, решил я, мне следует рассердиться на то, что за последнее время Ганелон сделал несколько трезвых догадок, и на них основывались далеко идущие предположения — в то время как я считал, что сам должен был ухватить их. Интересно, кому понравится выказывать негодование, основывающееся на чем-то столь же идиотском? Все же… и это все? Простая проекция неудовлетворенности, подкрепленной парой примеров личной непригодности? Старый армейский рефлекс на святость моих решений? Или меня беспокоит что-то сидевшее глубоко и вдруг полезшее на поверхность?

— Корвин, — сказал Ганелон. — Я тут подумал немного…

Я вздохнул.

— Да?

— …о сыне Рэндома. Эта способность, что помогает лечиться вашей компании… может, парень выжил и живет себе.

— Мне бы хотелось так думать.

— Не спеши.

— В каком смысле?

— Вывод такой, что, раз он вырос в Ратн-Я, то практически не имел дел с Янтарем и остальной семьей.

— Скорее всего.

— По сути, кроме Бенедикта — и Лльюилл в Ратн-Я, — единственный, с кем он, очевидно, еще входил в контакт, был тот, кто его пырнул, — Блейс, Брэнд или Фиона. Мне пришло в голову, что у парня, вероятно, сильно искажено представление о семействе.

— Искажено, — сказал я, — но, возможно, и вполне обоснованно, если я правильно понял, куда ты целишь.

— Скорее всего, правильно. Вполне понятно, что он не только боится семьи, но основную кучу страхов пристегнул к вам.

— Вполне возможно, — сказал я.

— Может, он решил стать врагом?

Я покачал головой.

— Нет, если он знает, что враг — на стороне той команды, что пыталась убить его.

— А они на чьей? Очень интересно… Говоришь, Брэнд испугался и хотел уклониться от соглашения, которое подписал с бандой черной дороги. Если они так сильны, интересно, не стали ли Фиона с Блейсом их инструментами? В таком случае я могу понять, почему Мартин забрасывает удочку в поисках чего-нибудь, что дало бы ему власть над ними.

— Слишком сложное хитросплетение догадок, — сказал я.

— Похоже, враг знает о вас слишком много.

— Верно, но и у них завелась пара предателей, чтобы начитать курс лекций.

— Могли ли они передать неприятелю все, что, как ты говоришь, знала Дара?

— Хороший вопрос, — сказал я, — но сказать трудно.

Кроме ситуации с Текис, которая немедленно пришла мне на ум. Но в тот же миг я решил придержать ее для себя, скорее для того, чтобы выяснить, к чему клонит Ганелон, и не отходить от темы. Итак:

— Мартин вряд ли был в состоянии рассказать о Янтаре что-нибудь значимое, — сказал я.

Несколько мгновений Ганелон молчал. Затем:

— Был ли у тебя случай проверить идею, что я высказал в ту ночь у твоей гробницы? — спросил он.

— Что за идея?

— Нельзя ли подсадить «жучка» на Козыри, — сказал Ганелон. — К тому же известно, что у Мартина была колода…

Теперь была моя очередь молчать, пока небольшой прайд мгновений гуськом слева направо пересекал мою дорогу, высунув языки в мою сторону.

— Нет, — сказал я. — Не было случая проверить.

Мы проехали довольно много, прежде чем он сказал:

— Корвин, в тот вечер, когда вы вернули домой Брэнда…

— Да?

— Ты говоришь, что просчитал всех, пытаясь выяснить, кто тебя пырнул, и что каждый из них с трудом укладывается во время, нужное, чтобы провернуть трюк.

— Ох, — сказал я, — и еще раз ох.

Ганелон кивнул.

— Теперь у тебя есть еще один родственник для размышлений. Ему может недоставать семейного изящества лишь потому, что он молод и нетренирован.

Оставив зарубку в памяти, я сделал ручкой молчаливому параду мгновений, что тянулись между Янтарем и тем временем.

Когда я постучал, она спросила, кто там, и я ответил.

— Минуточку.

Я услышал ее шаги, а затем дверь приоткрылась. Виалль была лишь немногим выше пяти футов и впечатляюще стройна. Брюнетка с красивыми чертами и с очень тихим голосом. Одежда в красных тонах. Незрячие глаза смотрели сквозь меня, напоминая мне о моей прошлой тьме, о боли.

— Рэндом, — сказал я, — просил передать, что он чуть задержится, но беспокоиться не о чем.

— Пожалуйста, входи, — сказала Виалль, делая шаг в сторону и распахивая дверь настежь.

Я вошел. Не хотел, но вошел. Я не намеревался выполнять просьбу Рэндома буквально — вот так сообщать ей, что случилось, и куда он отправился. Я собирался просто сказать то, что уже сказал, и ничего более. И пока мы не расстались с Рэндомом, я не осознал до конца его просьбу: он просто попросил меня пойти и сказать его жене — с которой я за всю жизнь не перемолвился больше чем полудюжиной слов, — что он отправился искать своего незаконнорожденного сына — мальчика, чья мать, Морганат, покончила жизнь самоубийством, за что Рэндом был наказан принудительной женитьбой на Виалль. Факт, что каким-то образом женитьба оказала благотворное воздействие, просто приводил меня в изумление. У меня не было никакого желания сбрасывать сюда груз ужасных новостей, и как только я вошел в комнату, то стал выдумывать что-нибудь альтернативное.

Я миновал бюст Рэндома, выставленный на высокой полке слева от меня. Я действительно прошел мимо, а лишь потом отметил, что моделью, и вправду, был мой брат. И тут я увидел ее рабочий стол.

Обернувшись, я внимательно осмотрел бюст.

— Я не сообразил, что лепила ты, — сказал я.

— Да.

Окинув взглядом апартаменты, я быстро приметил другие образчики ее работы.

— А ничего, — сказал я.

— Спасибо. Не присядешь?

Я погрузился в большое кресло с высокими ручками, что оказалось куда удобнее, чем на первый взгляд. Виалль уселась на низкий диван справа от меня, подобрав ноги под себя.