Чтение онлайн

— Ты — не Оберон, — сказал он наконец.

— Нет.

— Ты — тот, кого я вижу перед собой.

— Ни больше и ни меньше.

— Понятно… Я не знал, что тебе ведомо о местоположении Образа.

— Мне и не было ведомо, до недавних пор. Когда я пришел сюда впервые, меня вела Единорог.

Глаза Дваркина расширились.

— Это… очень… интересно, — сказал он. — Это было так давно…

— Так что же мой вопрос?

— Э? Вопрос? Какой вопрос?

— Мои шансы. Как по-твоему, способен я исправить Образ?

Дваркин медленно приблизился и, протянув руку, положил правую ладонь мне на плечо. Вторая рука наклонила посох; синий свет пыхнул в футе от моего лица, но жара я не почувствовал. Дваркин смотрел мне в глаза.

— Ты изменился, — сказал он чуть погодя.

— Достаточно, — спросил я, — чтобы выполнить эту работу?

Дваркин отвел взгляд.

— Наверное, достаточно, чтобы сделать попытку значимой, — сказал он, — даже если мы обречены на поражение.

— Ты поможешь мне?

— Не знаю, — сказал он, — смогу ли я. Такие дела с моим настроением, моими мыслями — то накатит, то схлынет. Даже сейчас я чувствую, как ускользает что-то от осознания себя. От возбуждения, наверное… Нам лучше уйти в пещеру.

За спиной я услышал звяканье. Когда я повернулся, там стоял грифон, голова у него медленно раскачивалась слева направо, а хвост — в противофазе, справа налево, грифон стрелял языком. Зверь начал кружить вокруг нас, тормознув в позиции меж Дваркином и Образом.

— Он знает, — сказал Дваркин. — Он чует, когда я начинаю меняться. И тогда не подпускает меня к Образу… Старина Уиксер. Мы уже возвращаемся. Все хорошо… Идем, Корвин.

Мы направились обратно к устью пещеры, и Уиксер потопал следом, звякая цепью при каждом шаге.

— Талисман, — сказал я. — Талисман Закона… говоришь, он необходим для восстановления Образа?

Да, — сказал Дваркин. — Его следует пронести по всему Образу, переписывая изначальный рисунок в тех местах, где он был нарушен. Но сделать это может лишь тот, кто настроен на Талисман.

— Я настроен на Талисман, — сказал я.

— Как? — спросил Дваркин, останавливаясь.

Уиксер закудахтал за нашими спинами, и мы продолжили движение.

— Я следовал твоим письменным инструкциям… и устным — Эрика, — сказал я. — Я взял Талисман с собой в центр Образа и спроецировал в него себя.

— Понятно, — сказал Дваркин. — Как ты заполучил его?

— У Эрика, на смертном ложе.

Мы вошли в пещеру.

— Сейчас он с тобой?

— Мне пришлось спрятать его, но не здесь — в Тени.

— Я предложил бы тебе быстро изъять его и принести сюда или во дворец. Лучше хранить его поближе к центру сущего.

— Почему так?

— Он обладает тенденцией искажающе воздействовать на тени, если слишком долго находится среди них.

— Искажающе? Как?

— Заранее не предсказать. Всецело зависит от местонахождения Талисмана.

Мы зашли за угол, продолжили путь сквозь мрак назад.

— Что за эффект, — сказал я, — возникает, когда носишь Талисман и все вокруг тебя начинает замедляться? Фиона предупредила, что это опасно, но не была уверена, в чем опасность.

— Это значит, что ты достиг пределов собственного существования, что твоя энергия вскоре иссякнет, что ты умрешь, если не предпримешь необходимых мер.

— Что именно?

— Не начнешь черпать силу из самого Образа… изначального Образа, таящегося внутри Талисмана.

— Как этого достичь?

— Ты должен сдаться ему на милость, отпустить себя, стереть свою индивидуальность, уничтожить границы, которые отделяют тебя от остального мира.

— Похоже, легче сказать, чем сделать.

— Но сделать можно, и это — единственный путь.

Я покачал головой. Мы продолжали идти и в конце концов подошли к большой двери. Дваркин погасил посох и прислонил его к стене. Мы вошли, и он запер дверь. Уиксер плюхнулся у порога снаружи.

— Сейчас тебе придется уйти, — сказал Дваркин.

— Но слишком много вопросов, которые я должен задать тебе, и кое-что хотелось бы рассказать.

— Мои мысли рвут нить смысла, и твои слова уйдут в песок. Завтра вечером, или послезавтра, или через два дня. Торопись! Уходи!

— Отчего такая спешка?

— Я могу навредить тебе, когда на меня сойдет трансформация. Сейчас я сдерживаю ее только волей. Убирайся!

— Я не знаю как. Я знаю, как добраться сюда, но…

— В соседней комнате в столе есть специальные, любого типа, Козыри. Найди свет! Уйди! Проваливай отсюда!

Я было запротестовал, что ничего не боюсь, но черты лица его поплыли, как плавящийся воск, Дваркин стал казаться больше, и руки, и ноги вытянулись. Подхватив лампу, я смылся из комнаты, внезапный холод окутал меня.

…К столу. Я рванул ящик и выхватил несколько Козырей, которые россыпью лежали внутри. Затем я услышал чьи-то шаги — шаги того, кто вошел в комнату вслед за мной из помещения, откуда я только что выскочил. Они не были похожи на шаги человека. Хотелось оглянуться. Но вместо этого я поднял перед собой карты и всмотрелся в ту, что оказалась сверху. Картинка была незнакомой, но я немедленно сосредоточился и потянулся к ней. Горный утес, нечто вдалеке за ним, странно разрисованное небо, россыпь звезд слева… От моего прикосновения карта становилась попеременно то горячей, то холодной, и, пока я вглядывался, словно тяжелый ветер подул сквозь нее, каким-то образом перестраивая перспективу.

Вдруг справа из-за спины раздался сильно измененный, но все еще узнаваемый голос Дваркина:

— Дурак! Ты выбрал землю своей роковой судьбы!

Огромная клешнеобразная рука — черная, кожистая, узловатая — протянулась над моим плечом, словно пытаясь вырвать карту у меня. Но путь был уже открыт, и я обрушился в видение, отвернув карту от себя, лишь когда сообразил, что побег уже состоялся. Затем я притормозил и встал как вкопанный, подгоняя чувства к новому месту действия.

Я узнал новую сцену. Из обрывков легенд, случайных семейных слухов, а в основном из навалившегося на меня ощущения я узнал край, куда явился. И в полной уверенности в том, что предстанет моим глазам, я поднял взгляд, чтобы увидеть Дворы Хаоса. [13]

Где? Чувства — столь ненадежная вещь, а мои к тому же блуждали далеко за границами своих возможностей. Скала, где я стоял… Если я хотел сосредоточить взгляд на ней, она прикидывалась асфальтом в жаркий полдень. Казалось, она покачивается и движется, хотя ступни мои не ощущали колебаний. И скала еще не успела решить, с какой частью спектра поддерживать родство. Поверхность пульсировала и вспыхивала, как шкура игуаны. [14] Глянув вверх, я узрел такое небо, к какому никогда еще не обращал взора. В этот миг оно было расколото пополам — половинка глубочайшего черного ночного небосвода, и звезды танцевали там. Когда я говорю танцевали, то не имею в виду мерцание; звезды откалывали антраша, они меняли блеск; они шмыгали туда-сюда и кружились; они полыхали сиянием новых, а потом блекли и гасли. Смотреть на это было страшно, и мой желудок сжался, словно в мощном приступе акрофобии. [15] И все же то, что я перевел взгляд, слегка улучшило ситуацию. Вторая половина неба была подобна бутылке с цветным песком, которую постоянно встряхивали; полосы оранжевого, желтого, красного, синего, коричневого и пурпурного поворачивались и скручивались; лоскуты зеленого, розовато-лилового, серого и мертвенно-белого появлялись и исчезали, иногда расслаивались в полосы, или замещая их, или воссоединяясь с прочими корчащимися субстанциями. И все вместе тоже мерцало и волновалось, создавая невероятные ощущения удаленности и близости. Иногда, по частям или целиком все это казалось буквально высшими небесами, а затем вновь воздух передо мной наполняли расплывчатые, прозрачные лоскуты тумана, полупрозрачные полосы или плотные щупальца густого цвета. И только потом я сообразил, что линия, отделяющая черное от цветного, медленно приближается ко мне справа, в то же время отступая слева. Было так, будто вся небесная мандала [16] как единое целое вращалась вокруг точки прямо над моей головой. Что до источника света более яркой половины, местонахождение его просто нельзя было определить. Стоя на скале, я посмотрел вниз на то, что сначала казалось наполненной бессчетными вспышками цвета долиной; но когда надвигающаяся тьма изгнала это зрелище, звезды затанцевали и зажглись в ее глубинах, как и наверху, создавая впечатление бездонной пропасти. Было так, будто я стоял на краю мира, на краю Вселенной, на краю всего. Но далеко, далеко от той точки, где я стоял, что-то парило над горой чистейшего черного цвета — сама чернота, но окаймленная и смягченная едва различимыми вспышками света. Я не мог оценить размеров, ибо расстояние, глубина и перспектива отсутствовали. Отдельное сооружение? Группа зданий? Город? Или просто местность такая? Очертания варьировались каждый раз, как только их изображение попадало на сетчатку глаза. Сейчас в воздухе между мной и целью плавали, изворачиваясь, легкие туманные простыни — словно дымка длинными полосами поднимается вверх разогретым воздухом. Развернувшись на сто восемьдесят градусов, мандала замедлила вращение. Теперь цветная зона находилась позади меня и была незаметна, если я не поворачивал головы — чего делать не было никакого желания. Приятно было стоять там, глядя на бесформенность, из которой в конечном счете возникло все… Она существовала еще до появления Образа. Я знал это, нечетко, но истинно, самим ядром сознания. Знал это, потому что был уверен: я бывал здесь раньше. Ребенку, из которого я вырос, казалось, что когда-то давным-давно меня приводили сюда — либо Папа, либо Дваркин, не могу вспомнить, — и я стоял или меня держали на руках, здесь или в каком-то очень похожем мире, и я смотрел на ту же самую сцену с таким же непониманием и таким же ощущением способности постичь. Удовольствие было слегка подкрашено нервным возбуждением, чувством запретного, ощущением зыбкого понимания. Странно, но в этот миг у меня возникло желание взять в руки Талисман, который я был вынужден оставить в куче компоста на тени Земля, — вещицу, которую для столь многого предназначал Дваркин. Может, какая-то часть меня искала защиты или по меньшей мере символа сопротивления тому, что могло бы вырваться отсюда? Вероятно.