Чтение онлайн

– Вышвырните этого урода вон! И отколотите снаружи хорошенько, чтоб знал, гад, как на русских наезжать! – приказал Василич.

– Вы не имеете права! Я заплатил за два дня вперёд! – запротестовал Янис. Он задыхался от страха.

– Заплатил? За что заплатил? Кому заплатил? Я тебя знать не знаю! Уберите его!

Охранники скрутили Яниса: заломили ему руки за спину, наклонили так, что он согнулся в пояснице, и в таком положении вывели за порог. Вслед донеслись «Чтоб я тебя здесь больше не видел, урод!» – последние слова Василича своему гостю.

Выведя Яниса на улицу, двое физически крепких и сильных мужчин, как и было им велено, отмолотили приезжего на совесть. Ему сломали нос и выбили пару зубов. На дворе стояла середина ноября.

Латвийца обокрали ещё тогда, когда он ушёл принимать душ, и опрометчиво оставил свои вещи в общем номере без присмотра. По рассеянности своей он не обнаружил пропажи до самого утра, когда осознал, в какой дыре очутился, и захотел съехать. Как только он скрылся за поворотом коридора, его соседи по номеру пустили все его вещи по рукам. Один встал на шухере, пока остальные делили между собой добычу. Был среди них и Иван. Он был одним из двух жильцов, что нагло уставились на Яниса, когда он впервые вошёл в номер – тем самым субъектом с заплывшим лицом.

Василич заранее предупредил старожилов о том, что к ним вселится богатенький иностранец. В его понимании все европейцы бесились с жиру от денег. Если гость был гражданином какого-либо европейского государства, то из этого неизбежно следовало, что он напичкан наличными. Уговор был таким, каким обычно он и бывал: каждый берёт, что сумеет урвать, а кошелёк со всем содержимым отходил к Василичу – это была его доля.

Подобно тому, как гиены набрасываются на недоеденную львом тушу убитой им антилопы, набросились жильцы номера и на рюкзак латвийца, да сделали это с такой прытью, что едва не разорвали вещь на части. Ивану достался мобильный телефон, кто-то завладел ноутбуком, другим пришлось довольствоваться предметами одежды и мелочами, не отличавшимися особой ценностью.

В третьем часу дня, утром которого латвиец был выдворен восвояси, Иван проснулся. Богатырю Степану, с которым он давеча подрался и из-за которого заплыла отёком его физиономия, назначили административный арест на десять суток за хулиганство, и он отсидел из них уже двое. Иван прогулял все деньги, которые обманом выиграл у него в карты. Ночью он решил отпраздновать удачное приобретение нового мобильного телефона, реквизированного у иностранного туриста, и напился водки, поэтому на момент своего пробуждения испытывал состояние, в народе именуемое «сушняком». Горло сушило, на нёбе и языке застыла горечь. Хотелось даже не пить, а жадно лакать воду. Кроме того, во сне Иван сблевал, но был настолько пьян, что даже не проснулся. И великим состраданием преисполнится тот, кто сумеет себе представить, насколько ему было неприятно пробудиться и обнаружить себя лежащим в собственной блевотине, уже подсохшей. Однако организм у Ивана был молодой и крепкий, поэтому он быстро стал приходить в себя. Утолив жажду остывшей кипячённой водой из чайника на кухне, Иван понял, что голоден. У него осталось двести рублей, и он купил на них две шаурмы, издававшие резкий и неприятный запах и сочившиеся масляным жиром, в палатке недалеко от общежития.

Грязными пальцами он стал проводить по сенсорному экрану блестящего мобильного телефона, которым разжился, попутно откусывая большие куски шаурмы и пережёвывая их, при этом кусочки мяса и салата падали на асфальт, а рот Ивана перемазался в майонезе. Иван пробежался по контактам в телефоне, прочитал сообщения в поисках чего-либо интересного, но всё было на непонятном языке. Он уже было хотел перестать смотреть дальше, когда заметил, что многие сообщения напоминали оплаченные счета: там стояли цифры и денежные единицы. Похоже, телефон был подключён к мобильному банку. На радостях Иван быстро затолкал в себя остатки шаурмы, утёр лицо рукавом, харкнул на асфальт и побежал к Василичу.

– Василич! Василич! – Иван вбежал в фойе общежития, где за регистрационной стойкой Василич уныло стриг ногти. Дядя был явно не в духе, тогда как глаза у Ивана сияли.

– Чего тебе? – сонно отозвался Василич.

– Ты чего такой мрачный? – поубавил свой энтузиазм Иван.

– Давление у меня подскочило, – кислая рожа Василича начала портить настроение и Ивану. – Нервничаю с вами, мерзавцами, много, а мне нельзя! Мне здоровье беречь надо!

– И это всё?

Хозяин общежития неожиданно взбеленился:

– А что, по-твоему, этого недостаточно, чтобы быть несчастным?! И, чтоб ты знал, это не всё! Нет, не всё! – он швырнул Ивану кошелёк Яниса. – На, посмотри!

Иван взял в руки красивый кожаный кошелёк бежевого цвета и подумал, какой же сволочью был этот иностранец: всё у него было новенькое, чистенькое, качественное, дорогое – что телефон, что кошелёк, что одежда! А у Ивана никогда не было таких хороших вещей! Всё, что он носил, непременно где-нибудь расходилось, начинали торчать нитки, появлялись дырки, и вообще, оно было серое и убогое! А этот сукин сын мог себе позволить всё самое лучшее! Богатенький ублюдок!

– Хорош тискать! Ещё заляпаешь! – прервал его размышления Василич. – Ты внутрь загляни!

Иван заглянул.

– Пусто!

– Я знаю, что пусто!

– Там ничего не было?

– Было, но я уже себе забрал!

Лицо Ивана вытянулось, а глаза чуть-чуть вылезли из орбит. Он со сгущающимся подозрением спросил тяжёлым голосом:

– Ты издеваешься надо мной?!

– Какое там! – Василич, не заметивший злобной реакции Ивана, по-прежнему был погружён в свои невесёлые мысли. – Там было всего пятьдесят евро! У него всё на карточке наверняка, у подлеца! А ПИН-кода нет!

– А чего ты ожидал? Что там будут тысячи и миллионы? В двадцать первом веке живём, как-никак. Ладно, я тебя сейчас приободрю, Василич! – ухмыльнулся Иван. – Я к тебе поэтому и прибежал!

И он рассказал Василичу о сообщениях на телефоне об оплаченных счетах.

– Только ты мне половину отдашь, раз телефон мой. Без телефона ты не сможешь ничего сделать.

– Ещё чего! Половину! Ты не оборзел, малой?! – Василич был настроен решительно. – Кусок поперёк горла не встанет?! Половину ему захотелось! Ишь разбежался! Пять процентов, и всё!

– Но…

– Пять процентов, и всё! Пять процентов, и всё! И ещё спасибо скажи. Соглашайся подобру-поздорову или… – и лик Василича стал хмурым. – Ты меня знаешь!

Гордость Ивана была задета. Но он действительно хорошо знал, на что был способен этот человек, и потому сейчас запихнул свою гордость куда подальше. Однако Иван был злопамятен и никогда не забывал нанесённых ему обид. Его самолюбие было уязвлено, и он болезненно это переживал. Прерывающимся от подкатившей к горлу ярости голосом он сказал:

– Помяни моё слово, Василич, жадность тебя погубит.

– Кто бы говорил! – усмехнулся Василич, снова не заметивший все переливы настроений на пучеглазом лице Ивана. – Половину он захотел! Чтоб меня разобрало! Половину!

Казалось, Василич всё никак не мог прийти в себя от услышанного.

– Ладно, проехали! – сдерживая себя, сказал Иван.

– Половину, твою мать! Половину! – Василич хлопнул себя по колену, всё ещё забавляясь этой мыслью.

– Я сказал, проехали! – в раздражении воскликнул Иван, сжавший руки в кулаки.