Чтение онлайн

Судья поднимал на него свои стылые рыбьи глаза, и равнодушный голос звучал опять:

"На чём основана такая неуверенность?"

Георг терялся.

"Ну, э-ээ... Мне же просто не с чем было сравнивать Вы же понимаете если я никогда до этого не видел дьявола живьём, как мне узнать, что это он?"

"Вы встречались раньше с травником по кличке "Лис", "Жуга", "Фухсбельге", "Фламме", "Фламбо", "Фламменхаар", "Фойерверман", "Фойербарб", "Фойерцуг"... [Здесь по порядку, сразу после имени буквально "Лисья шкура" (или "Лисий мех"), "Пламя", "Факел", "Пламенный волос", "Пожарный", "Огненная борода", "Огниво" (нем., фр. и голл.)] (далее следовал перечень ещё из двадцати или больше имён; их монотонное перечисление могло бы повергнуть Ланса в сон, не будь он так возбуждён и испуган). Вы встречались с ним?"

"Да, святой отец, встречался. Не один раз".

"Сколько же?"

"Ну, я не помню! Раз пять или шесть... Я не помню".

"Запишите, - бубнил тот: - Подозреваемый противоречит сам себе: сначала утверждает, что раньше никогда не видел посланцев ада, потом говорит, что встречался с ними неоднократно".

"Святой отец!
– кричал в испуге Ланс.
– Ваша милость, не погубите! Я же не знал. Он выглядел совсем как человек, совсем как человек!"

"Лечил ли оный, вышепоименованный травник вас какими-либо противуестественными средствами?"

"Не помню... А противуестественными, это какими?"

"Читал над вами колдовские заклинания, совершал обряд вызывания духов, втыкал вам в тело иглы, давал принимать внутрь и наружу ведовские настойки, декокты, отвары и прочие снадобья..."

"Боже упаси! Исусе милосердный, ничего такого не было! Лекарства я, конечно, пил, как он советовал. Но он при мне их составлял. Из трав и минералов. И они мне помогли".

"Требовал ли он от вас усердной, праведной молитвы за выздоровление, как подобает истинному христианскому хирургу, лекарю или аптекарю?"

"Нет, ваша честь. Никогда".

"Запишите: "Не требовал". И это вас не насторожило?"

"Нет, потому что я не спрашивал! Но я молился. Я думал, что это само собой разумеется. Посудите сами, святой отец, если бы это были бесовские снадобья, они бы не подействовали после молитвы? Ведь верно, да? А они же подействовали..."

"Запишите: в молитвах Всевышнему проявлял недостаточное усердие и слабую веру... Так был ли у него хвост?"

"У кого?.."

"Запишите..."

"Не надо! Погодите, я понял, понял. Хвост? Э-ээ... Да. То есть, нет. То есть..." . "Так "да" или "нет"?"

"Э-ээ... Я не разглядел. На нём был такой, знаете ли, длинный плащ..."

"Запишите..."

Не было никаких сырых подвалов, палачей, факелов, цепей и плесени на стенах. Все допросы происходили в помещении городского магистрата, жарко натопленном, с огромными окнами на полстены, подсвеченными солнцем пробуждавшейся весны. Но Лансаму запомнился лишь холод, нескончаемый и липкий холод за спиной, как от открывшейся в сквозняк двери. И иногда его просто безудержно тянуло оглянуться, словно кто-то незримый и неслышимый, стоял и слушал позади него.

Но всякий раз, когда он рисковал оглядываться, там не было никого.

Как бы то ни было, всё прошло, и кабак Липкого Ланса оказался единственным, кто смог после такого погрома встать на ноги. Это резко добавило ему популярности. Местная община доминиканцев неожиданно охотно одолжила Ланса некоторой суммой, освятила помещение и дала благословение торговать неизгладимыми картинками с изображением того, как святой монах-доминиканец изгоняет вторгшуюся в корчму нечистую силу. Черепки от разбитой посуды пошли на талисманы и сувениры. Народ приходил, чтобы хоть издали, одним глазком посмотреть на разгромленное бесами заведение. Вся эта суета в некоторой степени способствовала оживлению старого квартала. Ров наконец засыпали. В переулке Луны появились магазинчики и лавки. Сам кабак сделался чрезвычайно популярным. Серебряная пуля теперь лежала под стеклянным колпаком на чёрном бархате, снабжённая соответствующей надписью. И когда спустя два месяца сюда заехал выпить пива какой-то смутно знакомый, пропылённый, хмурый, горбоносый всадник с длинными седеющими волосами, собранными на затылке в конский хвост, никто уже не помнил про злосчастную "Луну": кабак именовался - "Пуля". Название, надо сказать, мгновенно прижилось и закрепилось, благо, даже вывеску менять не пришлось - помятый жестяной поднос над входом вполне сошёл за пулю.

Странник долго рассматривал лежащий на бархатной подушечке кусочек серебра, тёр ладонью небритый подбородок, потом решительно направился к стойке.

– А скажи-ка, любезный, - осведомился он у мордатого парнишки за стойкой, когда тот наливал ему вторую кружку.
– Что это такая за штука там у вас лежит, под колпаком?

– Где? Эта?
– парнишка покосился в угол.
– Дык, она, стало быть. Пуля. Та самая.

– Какая "та самая"?

– Эва!
– профессионально оживился тот.
– Так вы, господин хороший, никак, ничего не знаете? Здря! А ведь это же была такая знатная история! Это ж та пуля, которой ухайдакали сумасшедшего травника.

При этих словах странник, который до того рассеянно шарил своей левой четырёхпалой рукой в блюдечке с подсоленными сухариками, подобрался, замер и отставил кружку.

– А ну-ка, - посерьёзнев, потребовал он, - расскажи...

* * *

Фриц пришёл в себя под синим небом марта, когда нагое солнце припекало, тучи разошлись, а снег уже повсюду начинал подтаивать. Поморгал, пытаясь осознать, где он и что случилось. Левый бок болел, в башмаках было сыро. Нагревшийся на солнце камень, на котором он лежал, был ровным, но ужасно жёстким, как и всякий камень. Было тихо.

"Вставай, - сказал негромко в голове у Фрица чей-то голос.
– Вставай, мышонок. Вставай и иди".

Фриц приподнялся на локтях, и огляделся.

Рядом был единорог.

Фриц до того ни разу не видал единорогов, только слушал сказки про них. И представлял он себе их по этим сказкам несколько иначе. Этот выглядел каким-то измученным и загнанным. Белый волос будто посерел. Но всё равно было бы трудно спутать с чем-то этот рог, витой как штопор, этот лебединый выгиб шеи, эту гордую и высоко посаженную голову и эти пронзительные голубые глаза...

И как туман из прошлого расплескал в рукава беззаботное летнее детство; горячий день, брусчатка под ногами; водит он, мальчишки - в круг; считалка в старом Гаммельне:

Взгляд

глаз,

Синь

ясь:

Лунный рог

единорог.

Кого коснулся

не вернулся!

Он ведь её тогда придумал... Наскоро...

– Это ты со мной говорил?
– спросил Фриц.

"Уходи, - сказал единорог.
– Дорога там".

Он указал головой, где. Фриц огляделся. Огромный камень, на котором единорог пристроил потерявшего сознание мальчишку, врос в землю на меже какого-то поля - из-под снега торчала стерня. Немного в стороне и впрямь проходила неширокая проезжая дорога, не очень хорошо укатанная, но вполне различимая. В голове у Фрица шумело. Хотелось пить.

– Как я здесь оказался? Где мы?

"Уходи", - повторил единорог.

– Почему я должен уходить?
– возмутился Фриц.
– Где все? Где травник? Где Кукушка?

"Их нет, - последовал ответ.
– И mы отчасти сам тому виной. Я тебе ничем не могу помочь".

– Они... живы?

"Ялка - да. Жуга - не знаю. Уходи".

– Что с ними случилось? Почему ты не помог им? Почему я здесь?! Где они?!

"Закрой свой рот, детёныш. Замолкни. Не тебе спрашивать меня oб этом. Я не бросил тебя только потому, что так хотела та девушка. Я не могу перечить ей. Никто не может. Я утешаюсь только тем, что раз она пожертвовала собой ради тебя, значит, считала, будто ты чего-то стоишь".