Чтение онлайн

Миссис Липпард не одобряет полуденных чаепитий (возможно, и правильно, поскольку в основе их лежат праздность, сахар и сплетни), но они, как ничто другое, располагают к откровенным разговорам, а сейчас ей нужно сказать брату очень и очень многое. Гостиная мистера Хэнкока тесная и узкая, как и все прочие комнаты в доме; стены здесь обшиты панелью, предусмотрительно окрашенной в табачный цвет, чтобы на них не была видна копоть от камина с недостаточной тягой. Чайный столик – шаткий и старомодный. Чайный сервиз – старше любого из ныне живущих Хэнкоков; неряшливые синие мазки на тускло-белой глазури призваны вызывать в воображении китайские пейзажи. Даже если этот сервиз когда-то и был убедительной подделкой под тонкий фарфор, ныне поставляемый мистером Хэнкоком в страну большими партиями, его время давно прошло. Скол на ободке сахарницы обнажает грубую шероховатую глину.

Мистер Хэнкок украдкой наблюдает, как сестра окидывает комнату цепким взглядом. Она уже увидела – вне всяких сомнений – клочья паутины на крыльях мраморного ангела на лестничной площадке, до которых Бригитта может дотянуться, только встав на трехногий табурет. Увидела приоткрытую дверь кухни и за ней – настежь распахнутую дверь во двор, через которую в дом может проникнуть любая бродячая собака или беспризорный мальчишка в надежде чем-нибудь поживиться. Она увидела, что плинтусы не были тщательно вымыты перед последней покраской и теперь поверхность у них навсегда зернистая от комков пыли. Она увидела все, что сам он еще не видел и что увидит, с печалью и болью, после ее ухода.

В гостиную неровным шагом входит Бригитта с оловянным чайником кипятка. Мистер Хэнкок испытывает гордость при виде того, сколь хорошо она помнит свое место – ибо девочка, хотя и бросает несколько просительных взглядов на свою подругу Сьюки, не издает ни звука и своевременно удаляется.

– Тебе следует упорядочить свои заказы у мясника, – говорит Эстер. – Мясо должно доставляться каждую неделю. Сьюки, записывай. По вторникам – мясо.

– Ох, нет, – возражает мистер Хэнкок. – Это совершенно ни к чему. Лишние хлопоты. Нас здесь всего трое, включая служанку, а я мало бываю дома. Мы покупаем мясо по мере необходимости.

– Вот они, мужчины! – раздраженно фыркает Эстер. – Терпеть не могу твоей прискорбной безалаберности. Никогда не думаешь о разумном ведении хозяйства, никогда не знаешь, чем вы будете питаться завтра. Стыд и срам, честное слово!

– Но кто все это будет есть?

– Мне не важно кто – и будет ли вообще, – твердо отвечает Эстер. – Сьюки должна учиться домоводству. Это привнесет в вашу домашнюю жизнь порядок, которого в ней, к сожалению, не хватает в настоящее время. – Она тяжело вздыхает. – Я иногда не понимаю, кто из вас двоих меньше ценит мои старания. Вы поощряете друг друга в своей безответственности. Я точно знаю, что в недостатках Сьюки мое воспитание не виновато. Все прочие дочери – моя большая гордость, но эта… Когда я сегодня увидела, в каком состоянии у нее манжеты…

– Извини, пожалуйста, – быстро говорит мистер Хэнкок, хотя он едва ли должен отвечать за вопросы женской опрятности.

– Ну рассуди сам, – продолжает Эстер, – ведь белье прилегает непосредственно к коже – и что подумают люди при виде столь грязных манжет, какие были у нее нынче утром?

– Что я не успела переменить их после мытья лестницы, – бурчит Сьюки, упорно глядя в окно. – Вот что они подумают.

– А где была твоя голова, спрашивается? Чтобы мыть лестницу в хороших манжетах, которые я купила за целых три шиллинга на последней майской ярмарке и подобных которым ты точно никогда больше не увидишь, покуда не сможешь сама за них заплатить!

– Просто проверяла их на маркость, – шепчет Сьюки.

– Да, это достойно сожаления, – беспомощно мямлит мистер Хэнкок.

– Сожаления – еще мягко сказано. Иногда мне страшно стыдно, что я имею отношение к этому дому, и мне до чрезвычайности огорчительно, что через меня имя моего мужа Липпарда связывается с такой вот вопиющей неряшливостью.

Сьюки чуть вздрагивает, будто укушенная блохой.

– И посмотри, что ты отчебучил! – Эстер вспоминает про исходную причину своего негодования. – Обменял превосходный корабль на дурацкую диковину, которую показываешь за деньги по всему городу, словно какой-нибудь цыган-балаганщик!

– Ну а что я должен делать, по-твоему? Другой русалки у меня никогда не будет, – слабо бормочет мистер Хэнкок.

– Стыд и позор! Слава богу, наш бедный отец не дожил до этого времени!

Сейчас мистеру Хэнкоку следовало бы повысить на нее голос, ибо сестра не имеет права говорить такое. Однако он не находит в себе сил обращаться с ней так, как она заслуживает – пожилая женщина, уже никому особо не нужная, полностью зависящая от чужого благосостояния; мать десятерых сыновей и дочерей, которые прежде него должны заботиться о ее интересах. Мистер Хэнкок сжимает в ладонях свою чашку с чаем и оцепенело смотрит на Эстер, как кролик на удава. За зубами у нее поблескивает золотая проволока, и она все говорит, говорит без умолку – «немыслимая катастрофа», «просто оскорбление, если подумать», «безрассуднейший поступок» – и лишь на секунду прерывается после каждой второй фразы, чтобы осторожно подвигать челюстями, возвращая на место пластину зубного протеза.

– И бьюсь об заклад, ты ни пенни на этом не заработаешь, – наконец завершает она свою тираду.

– Уже заработал.

– Прошу прощения?

– Предприятие оказалось весьма прибыльным.

Эстер презрительно фыркает и наливает себе еще одну чашку чая – с энергией, несоразмерной столь простому делу.

Несколько капель падают на скатерть, и мистер Хэнкок смотрит, как они медленно впитываются в ткань.

– Ты никогда не покроешь свои потери, – говорит Эстер.

– Половину уже покрыл.

Сьюки кивает:

– Я видела счетные книги, мама. Это правда.

«Ну или почти», – соглашается она взглядом с дядюшкой, сидящим по другую сторону чайного столика: львиную долю прибыли пока что составляет денежный вклад миссис Чаппел.

– Но еще же и полных трех недель не прошло!

Мистер Хэнкок многозначительно постукивает пальцами по виску.

– Я наилучшим образом распорядился тем, что оказалось в моих руках. Я все-таки проницательный делец, не забывай.

– Я единственно надеюсь, что ты не забудешь о своем долге перед родней, – опять фыркает Эстер, пристальнее прежнего оглядывая комнату: дощатый пол, раскрашенную под мрамор каминную полку, часы на ней. – Или, может, теперь, когда тебе привалила удача, ты решил, что все семейство Хэнкок состоит из тебя одного?

– Я прекрасно знаю численность своего семейства, – устало говорит мистер Хэнкок.

Мужчина без жены и потомства, постоянно чего-то от него требующих, вечно вынужден удовлетворять мелкие нужды всех своих родственников. У него три сестры, у каждой из которых больше детей, чем она может вырастить и воспитать только на деньги своего супруга.

– Приданое для нашей Сьюки, – продолжает он, – чтобы она могла выбрать мужа себе по душе. И разве я не устроил в нашу контору ухажера Рейчел? Разве не выдал немалую сумму твоему Джонатану, чтобы он вложился в любое предприятие, какое захочет, и был свободен в выборе жены?

– Хм… – только и произносит Эстер.

– И я вкладываю деньги в землю, в недвижимость, – несколько увереннее говорит мистер Хэнкок, – чтобы сохранить все, мною заработанное. В море, в корабли вкладываться опасно.

– Но твой отец благополучно вкладывался, и его отец тоже, – отвечает сестра с уверенностью, поистине замечательной для женщины, избравшей себе в мужья простого пивовара.

– Я не хочу быть таким, как наш отец, – говорит мистер Хэнкок и лишь потом понимает, что именно так и есть. – Я хочу быть лучше. Нам настало время подняться. И сейчас мне представляется удобный случай, чтобы продвинуться.