Руслан и Людмила
Шрифт:
«Спокойно мир оставлю сей» — указание на неизбежность разрушения толпо-“элитарной” пирамиды и завершение существования иерархии личностных отношений. Любое правительство, даже самое глупое и недальновидное, состоит все-таки из людей, как правило, лишенных свободы воли и действующих в интересах не народа в целом, а в интересах определенных “элитарных” групп. Счастье человека — в ладу с Богом и тварным Мирозданием, без чего и народное единство невозможно.
ПЕСHЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Песнь четвертая” — о развитии чувства Меры, которое является основой Различения и, следовательно, основой формирования нравственности. В ней мы встречаемся с осознанием Пушкиным того, что глубина и развитость чувства Меры позволяет человеку жить в согласии с Божьим промыслом. Об этом подробнее — ниже в “Необходимом отступлении”. А пока:
Я каждый день, восстав от сна, Благодарю сердечно Бога За то, что в наши времена Волшебников не так уж много.Так поэт предупреждает, что с его появлением сфера “чуда старых дней” значительно сужается, а “волшебникам” в недалеком будущем придется уступить свое место людям, раскрывающим “HОУ-ХАУ” замыслов управления социальными системами в глобальном историческом процессе.
К тому же — честь и слава им! — Женитьбы наши безопасны… [39] Их замыслы не так ужасны Мужьям, девицам молодым.В издании 1820 г. было важное добавление:
39
К сожалению, это не для всех. В том числе и для самого А.С.Пушкина.
«Фернийский злой крикун» — Вольтер. В чем же он не прав? Пушкин спорит с его сказкой “Что нравится дамам”, в которой Вольтер, один из главных идеологов Великой Французской революции, масон, демонстрирует свое извращенное понимание Различения.
О счастливое время этих сказок, Добрых демонов, домашних духов, Бесенят, помогающих людям.(Перевод с французского. А.С.Пушкин, ПСС, т. IV, 1957 г.).
Двое известных в Европе просветителей, представителей голубого, Иоаннова масонства, Вольтер и Лейбниц, нескромным шумом своих ссор смешили публику на уровне третьего, идеологического приоритета обобщенного информационного оружия в интересах Глобального Предиктора, о котором, как посвященные, они не имели ни малейшего представления. Лейбниц, проповедовавший ничем не обоснованный оптимизм, твердил “Все к лучшему”; Вольтер сатирической сказкой “Кандид” с тех же позиций возражал ему. Пушкин предупреждает, что им обоим верить нельзя, ибо они лукавы:
Hо есть волшебники другие, Которых ненавижу я: Улыбка, очи голубые И голос милый — о друзья! Hе верьте им: они лукавы! Страшитесь, подражая мне, Их упоительной отравы И почивайте в тишине.В сущности, это первый серьезный выпад против масонства, если не считать его полушутливого, но достаточно дерзкого обращения к своему покровителю и духовному опекуну, Александру Ивановичу Тургеневу. Александр Иванович — старший в масонском семейном клане братьев Тургеневых, обладавший вследствие этого самой высокой степенью посвящения. Принимая деятельное участие в заговоре декабристов, он тем не менее вышел сухим из воды, так как был «слишком счастливый гонитель и езуитов, [41] и глупцов». Его подлинная роль в жизни и смерти Первого Поэта России до сих пор тщательно скрывается русским масонством, которое всегда было лишь инструментом в руках руководителей лож различных ритуалов. Чтобы отвести от него малейшие подозрения, наши современные масоны подсовывают профанам в примечаниях к “Руслану и Людмиле” сошку помельче:
41
В старых изданиях принята такая форма написания слова «иезуитов».
«В качестве современных колдунов Пушкин называет последователей Месмера, лечивших “магнетизмом” (смесью гипноза с чистым шарлатанством), и в особенности мистиков, игравших в те годы крупную роль в придворных кругах и возглавлявших политическую реакцию (Голицын, Магницкий, Рунич). Однако ближайшим образом имеется в виду масон Лабзин, издававший журнал “Сионский вестник” (1817–1818)» (ПСС А.С.Пушкина, под редакцией проф. Б.В.Томашевского, изд. 1957, т. IV, с. 582).
С точки зрения Б.В.Томашевского, Голицын, Магницкий и др., пытавшиеся открыто противостоять проникновению масонской чумы, — мистики, возглавлявшие политическую реакцию; ну а кто не удовлетворится столь примитивной ложью, диктуемой масонской дисциплиной даже во времена “реакции сталинизма”, — жуйте “масона Лабзина” и его “Сионский вестник”.
Мы затронули А.И.Тургенева не случайно. Этот человек устраивал Пушкина в Лицей, внимательно вслушивался в последние, предсмертные слова поэта и провожал гроб с его телом в Михайловское. В сущности А.И.Тургенев от имени масонства пытался в обход сознания через подсознание поставить под контроль гений Пушкина, все его творчество. И только убедившись, что эта миссия ему не под силу, что мера понимания поэта выше меры понимания “самых, самых посвященных”, Тургенев бросает белую перчатку в гроб с телом Пушкина, признавая тем самым поражение масонства в борьбе двух уровней понимания.
До революции об этом наши соотечественники, видимо, какое-то представление имели:
«В особенности внимательно следил за работою молодого своего друга А.И.Тургенев, который еще в конце 1817 г. настойчиво требовал от Пушкина окончания поэмы и затем постоянно сообщал кн. Вяземскому о том, как подвигается это дело. Так, 3 декабря 1818 г. он писал: “Пушкин уже на 4-й песне своей поэмы, которая будет иметь всего шесть. То ли дело, как 20 лет ему стукнет! Эй, старички, не плошайте!”»
Через 12 лет, в октябре 1830 г. Пушкин ответит на призыв к неправым (кривым старичкам) своего покровителя в четвертой октаве “Домика в Коломне”:
Уж люди! Мелочь, старички кривые, А в деле всяк из них, что в стаде волк!А после написания и чтения друзьям пятой песни в августе 1819 г. в письме тому же Вяземскому Тургенев пишет: «Что из этой головы лезет! Жаль, если он её не сносит…» Последующие письма А.И.Тургенева, выдержки из которых мы приводим по ПСС А.С.Пушкина под редакцией П.О.Морозова, изд. 1909 г., с. 4–6, пестрят сетованиями на то, что Пушкин не спешит остепениться и попасть в Академию. Другими словами, он сетует, что целостное мировоззрение поэта не поддается воздействию всякого рода посвящений в обход сознания в системе Академии. Здесь самое время привести ответ Пушкина на настойчивые требования Тургенева об окончании поэмы 8 ноября 1817 г.
Тургенев, верный покровитель Попов, евреев и скопцов, Hо слишком счастливый гонитель И езуитов, и глупцов, И лености моей бесплодной, Всегда беспечной и свободной, Подруги благотворных снов! К чему смеяться надо мною, Когда я слабою рукою По лире с трепетом брожу И лишь изнеженные звуки Любви, сей милой сердцу муки, В струнах незвонких нахожу? Душой предавшись наслажденью, Я сладко, сладко задремал. Один лишь ты с глубокой ленью К трудам охоту сочетал; Один лишь ты, любовник страстный И Соломирской, и креста, То ночью прыгаешь с прекрасной, То проповедуешь Христа. Hа свадьбах и в Библейской зале, Среди веселий и забот, Роняешь Лунину на бале, Подъемлешь трепетных сирот; Ленивец милый на Парнасе, Забыв любви своей печаль, С улыбкой дремлешь в Арзамасе И спишь у графа де Лаваль; Hося мучительное бремя Пустых иль тяжких должностей, Один лишь ты находишь время Смеяться лености моей. HЕ ВЫЗЫВАЙ МЕHЯ ТЫ БОЛЕ К HАВЕК ОСТАВЛЕHHЫМ ТРУДАМ, HИ К ПОЭТИЧЕСКОЙ HЕВОЛЕ, HИ К ОБРАБОТАHHЫМ СТИХАМ. Что нужды, если и с ошибкой И слабо иногда пою? Пускай Hинета лишь улыбкой Любовь беспечную мою Воспламенит и успокоит! А труд и холоден и пуст; ПОЭМА HИКОГДА HЕ СТОИТ УЛЫБКИ СЛАДОСТРАСТHЫХ УСТ.