Чтение онлайн

Особое место среди переселенных белорусов занимали ремесленники и мастера. Поскольку во время эпидемии чумы 1654 года в Москве умерло большинство специалистов каменных, золотых и оружейных дел, то Алексей Михайлович приказал переселить из присягнувших ему областей ВКЛ искусных ремесленников, наделив их дворами и жалованьем в Москве и других городах. В 1660-1670-х годах, например, в Золотой, Серебряной, Мастеровой и Оружейной палатах Москвы трудились порядка 80 белорусских мастеров, не считая подмастерьев. Несколько десятков человек находилось в ведении Приказа Каменных дел — строили церкви и дома. Одним словом, переселение части мастеров и ремесленников из ВКЛ в Московское государство оказало значительное влияние на русскую культуру XVII столетия.

При этом правительство Алексея Михайловича отдавало себе отчет в том, что скопом перевозить из занятых земель население не следует, так они запустеют и перестанут кормить размещенных там московских ратников. Еще в начале войны царь запретил перевозить крестьян из Смоленского, Дорогобужского и Бельского уездов. А вот из областей, где позиции московских войск были шаткими (например, Мстиславский повет, который, в отличие от Полоцкого, Витебского и др., сопротивлялся ожесточенно), было велено жителей «пропущать к Москве». Тем не менее проект переселения из ВКЛ 300 000 человек, видимо, был далек от реализации.

Теперь несколько слов о захваченных силой и переселенных насильственно. Отношение к пленным зависело от многих факторов: при каких обстоятельствах попали в плен (с оружием в руках или без), какого происхождения (шляхтич, крестьянин, бобыль), вероисповедания (иудей, католик/униат, православный). Военнопленным полякам и литовцам часто предлагалась «государева служба». К примеру, «Роспись литовским людем, кто где взят в языцех и сколько из них крещены и сколько к Москве и в город посланы прошлаго 162 году и нынешняго 163 году» (в Московском государстве до 1700 года использовалось летоисчисление «от Сотворения Мира», разнящееся от современного на 5508 лет за период январь — август и на 5509 лет — за сентябрь — декабрь, так как Новый год начинался тогда 1 сентября, но при записи года тысячи иногда опускались). Следовательно, 162/163 годы соответствуют 7162/7163 годам.

Всего «роспись» охватывает период с 13 июня 1654 года по 9 января 1655 года и включает подробные данные на 610 человек, захваченных с оружием в руках. Большинство из них согласились служить московскому государю. Часть была записана в «стрелецкую службу» и послана в дальние гарнизоны на Терек, Казань и Астрахань, но были и такие, которых тут же освободили, например: «30 человек белорусов смолян оставлены в Дорогобуже, а велено их привести к вере и взять по них поручные записи, что им житии в деревнях на старых своих жеребьях». Около 13 % пленных отказались служить царю и на момент составления «росписи» содержались в тюрьме («а кормити их велено из государевых из хлебных запасов»). Такие же меры (помилование и привлечение на службу) к пленным солдатам применялись и в 1656–1658 годах.

Кроме того, московское правительство не скупилось и на вербовку целых отрядов своих противников. Из другой росписи, например, следует, что «Выезжей шляхте Лисовского полку» платили следующим образом: «Полковник Карус Лисовской 1 ч. (человек) 80 рублёв, ротмистром 2 ч. по 40 руб., итого 80 рублёв, порутчиком 3 ч., хорунжим 3 ч. по 30 рублёв, итого 180 рублёв, обоего начальным людем 9 ч. 340 рублёв. Рядовым 165 ч. по 20 рублёв, и того 3300 рублёв. Обоего того полку начальным людем и шляхте 174 ч. 3640 рублёв…». Далее по списку идет полоцкая шляхта во главе с хорунжим Казимиром Корсаком, который, кстати говоря, получил 100 рублей, что по тем временам было весьма внушительной суммой, намного превышающей жалованье полковников «нового строя».

По переписным книгам русских городов — Клина, Старицы, Боровска, Вологды, Можайска и др., которые были написаны спустя 10 лет после Андрусовского перемирия, довольно часто упоминаются «белорусцы» — «сироты» и малолетние, очевидно лишенные родителей либо некогда оставленные в местах ожесточенных боевых действий, а впоследствии подобранные ратниками. Например: «Горского повету крестьянская дочь Манка Павлова, жила де она в Польше за Обуховичем, а взял де ее в Польше Иван Андреев сын Цвиленев в первых годех и крестил ее у себя во дворе». «Звали его Казмерком, а ныне в крещении Фетка… польского полону… а в походе взяли его в малом возрасте и привезли его в село Исады малолетняго, и жил он у Луки Ляпунова в доме его, стерег животное стадо». В целом же к переселенным крестьянам, холопам и бобылям «православной веры» относились так же, как и к своим. Здесь действовали точно такие же механизмы — и в «воле», и в «крепости», и в «холопстве».

Но продажа пленных литвинов на рынках тоже имела место. «Живым товаром», как правило, становились «изменники» — жители поветов, нарушивших присягу царю. Как ни жестоко это звучит, но вследствие «измены» тогдашнее московское право ставило их вне закона (даже убийство боярина считалось меньшим злом): убить, продать или оставить у себя «на дворе» такого пленника-клятвопреступника — оставлялось на усмотрение ратника-владельца. Но продажа не приветствовалась правительством в том случае, если владелец продавал «полоняника» басурманам, хотя это правило, видимо, легко обходили.

Разумеется, все эти бедствия белорусского и литовского народов по большому счету были порождены войной, носившей со стороны Москвы, если отбросить идеологическую шелуху об «освобождении православных братьев», захватнический характер. Но и делать из московских войск «исчадие ада» тоже не стоит — в целом они действовали исходя из тогдашних представлений о добре и зле. Другое дело, что и ангелами во плоти, как долго их рисовала царская и советская историография, они тоже небыли.

Царский выезд на смотр войск.

Заседание сейма Речи Посполитой.

Здесь важно отметить и то, что во время войны, как известно, гибнут наиболее активные. После войны Алексея Михайловича в Беларуси осталась не просто половина населения, а худшая его половина — те, кто отсиделся или приспособился. В основном выжили крестьяне, бывшие лишь носителями этнического элемента, тогда как представители высокой культуры, люди с ярким гражданским сознанием были истреблены. Как составляющий элемент белорусского общества шляхта и мещане, по сути, перестали существовать. Но высшие общественные пласты, как известно, всегда трудно восполнимы. По этой причине белорусское общество надолго потеряло полноценность. Хозяйственная катастрофа тоже была фантастической — несколько десятилетий после войны-потопа белорусы, например, не могли даже восстановить площади тех земель, которые ранее обрабатывались. Путешественники, изредка навещавшие тогда Беларусь, писали, что видят городской мусор вместо городов, и так продолжалось на протяжении длительного времени.

Кроме того, московское правительство умело использовало конфессионную карту — православную церковь, за которую, по его словам, оно и воевало. Население, а к тому времени более половины белорусов уже были униатами, вновь переводилось в православие. А после возвращения власти Речи Посполитой начался обратный процесс, причем все делалось для того, чтобы уменьшить роль и значение православной церкви. В результате началась мощная полонизация, так как православная церковь, поддержанная оккупантами, была страшно дискредитирована в глазах элиты. Уцелевшая шляхта окончательно переориентировалась на Польшу. Впервые слово «католик» стало синонимом слова «поляк», а мещанские слои, выбитые в войну, пополнялись в основном за счет еврейства. В начале XVIII века количество белорусов вновь превысило 2 млн. человек, но Северная война Петра I унесла еще 30 % белорусского населения и вновь привела к хозяйственной разрухе. Примеров такой долгой демографической стагнации в европейской истории просто нет. Последовал полный крах и в сфере культуры. Конец XVII и весь XVIII век с полным правом можно считать временем молчания белорусской и литовской элиты, которые полностью полонизировались. А народ, крестьянство — они молчаливы, в их среде рождается только фольклор. Новая белорусская и литовская культура началась лишь в XIX веке.

Позвольте привести только один факт, который ясно дает понять, что творилось в то время с сознанием людей. Именно тогда, после тотальной катастрофы, в Беларуси и Литве впервые стал популярен так называемый танец смерти. Это известное изображение-аллегория (танцующие скелеты) в Европе присутствовало гораздо раньше: во Франции в XII веке, в Чехии — в XIV–XV веках. Но там в первом случае он был связан с чумой, а во втором — с гуситской революцией. В белорусских и литовских источниках до XVII века подобная аллегория не встречалась. А вот в XVII веке танец смерти стал здесь едва ли не самым популярным мотивом как символ близкого конца.