Чтение онлайн

Всё — в жопу. Есть только крик на мосту, соединяющем ничто с ничем. Даже кричавшего нет. Только крик. Иногда слышен.

…Пока Ник выплевывал слова сквозь сигаретный дым и запилы скрипки, сочинитель начал прикидывать, как подготовить женщину к дальнейшему. Срочное оформление брака? Или завещания? Окунуться в кафкианские кошмары, версия 2.0? Увольте. Тогда хотя бы снять остаток со счета. Это он может. На это у него хватит сил. И еще на то, чтобы удалить файл с новым романом и сжечь распечатку. Ему показалось, что он впервые понял тех сжигавших рукописи старых безумцев, которым грозило все, что угодно, кроме невозможности опубликовать свой шедевр или свой бред. Счастливые чудаки. Они жили в те времена, когда жест с приданием бумажек огню еще имел какое-то значение. Теперь бы их замыслам помешала пожарная сигнализация.

— Я опять поругалась с Сестрой Гнусен. — Сестрой Гнусен они между собой называли ее начальницу, вреднейшую бабу, рептилию в грудастом теле.

Что он мог сказать на это? Что она приближает день своего изгнания? Что надо покорно сносить все унижения ради того, чтобы протянуть еще немного в этом долбаном хранилище пепла?

— А пошла она…

— Я так примерно и сказала.

— Ну и правильно.

— Я уволена.

— И я. Вот. — Он достал из кармана голубую бумажку.

— Черт. — Она замерла под его рукой, словно испуганный зверек, но не заплакала. — Что думаешь делать?

— Три дня. Три ночи. Что с этим сделаешь?

— А может?..

— Да нет, старый я уже, чтобы бегать.

— Подожди, надо подумать. Найти работу, любую.

— Поздно, устал. Если бы не ты, пошел бы прямо сегодня.

Она прижалась к нему так сильно, что заныло под ребрами. Прошла минута, другая.

— Я пойду с тобой.

— Еще чего. Да тебя и не пустят. «Процедура».

— Значит, до двери.

— Посмотрим.

Три дня и три ночи. Так как же их провести? Он много читал о так называемых последних днях. Книжная мудрость не помогала. Еще один аргумент в пользу того, что он прожил жизнь впустую. Да, они занимались любовью, да, он постоянно держал ее в объятиях, понимая, что уже потерял. Но в каждом слове и в каждом дыхании сквозила обреченность. Он пил; алкоголь его не брал.

Один раз он сходил к отделению Депсоцопта. Посмотреть издали. Бронированная дверь была усилена двумя мордоворотами в бронежилетах. На окнах решетки и жалюзи, ничего не разглядишь. Снаружи стояла короткая очередь. Очередь, мать их! И ты тоже скоро станешь одним из них, напомнил он себе. О господи, неужели он до такой степени быдло, что станет в эту очередь? А какая альтернатива? Прятаться по подвалам, пока не поймают, как давным-давно выловили всех бомжей, и не засадят за решетку, чтобы его перевоспитанием занялись уголовнички, находящиеся на специальном содержании у государства? Выходит, у него все-таки сохранилась одна подленькая иллюзия, которая нашептывала ему во внутреннее ухо: лучше думать, что имеешь свободу выбора, чем выбирать.

Он подошел ближе, чтобы получше разглядеть тех, кто стоял в очереди. В основном пожилые. Вспомнилась «316, пункт «В» Лимонова. Про узаконенное убийство всех, достигших определенного возраста. Еще один провидец, никого не напутавший и ничего не предотвративший. Но все ведь не так уж плохо! Слава богу, до убийства у нас еще не дошло. А может, дошло? Нет, вряд ли. Что-нибудь да попало бы в Сеть… Так что ему грозила всего лишь принудительная оптимизация. Кто знает, может, ему даже понравится. Если он окажется в психушке, то разве плохо сделаться счастливым идиотом? Отчего же ему так погано? И отчего у людей из очереди такие лица, будто они стоят перед воротами концлагеря?

Где-то глубоко внутри у него имелся ответ. И этот ответ ему не нравился. Ответ не сулил ничего хорошего и грозил окончательной потерей самоуважения.

В общем, он кое-как протянул те три дня. Провел их не лучше и не хуже многих предыдущих. Во всяком случае, о сочинительстве речи уже не было. Его женщина постоянно находилась рядом. Вместе они обошли напоследок почти весь старый город. Неизвестно, куда его отправят после оптимизации, но то, что сюда он вернется не скоро, если вообще вернется, так это точно. Он никогда не встречал бывших «оптимизированных» после банкротства. Хотелось думать, что он задолжал обществу меньше, чем успеет отдать. И все же не давали покоя кое-какие зловещие слухи насчет того, как решается продовольственная проблема в Зомбиленде.

Кстати, во второй день они побывали и там. Вернее возле. Прогулялись вдоль двенадцатиметровой высоты бетонной стены, покрытой остроумными и просто красивыми граффити. Охранники на вышках несли свою социально значимую службу. Платные смотровые площадки, вознесенные над стеной и огражденные бронестеклом, пустовали. Зрелище уже давно всем надоело.

Аттракционы тоже.

Он попросил ее остаться дома. Дальше было проще. Уже ничто не имело особого значения. И, как это иногда бывает, сразу «поперло»: даже не оказалось очереди перед дверью отделения Депсоцопта. Он сплюнул в мусорную урну — в самый раз для оставленных у входа надежд, — и поймал на себе взгляды мордоворотов, обещавшие: еще немного — и мы тобой займемся.

За дверью начинались бюрократические кишки, язвы, шлаки. Ему назначили куратора — молодого самоуверенного хлыща, у которого социальная ответственность прямо-таки зашкаливала. Чувствуя себя хозяином чужой судьбы, хлыщ разговаривал с ним покровительственно. Хотелось дать ему в нос. А почему бы нет? — спросил себя сочинитель ненужных историй. И после того, как услышал обращение «папаша» в третий раз, так и сделал.

Хлыщ заткнулся, но ненадолго. Казалось, от неожиданности он даже не сразу почувствовал боль. Однако боль пришла. Писатель с удовлетворением увидел юшку, хлынувшую из ноздрей. Впрочем, удовлетворение было кратковременным. Ну ты и дурак, сказал он себе. Стоило ради этого сюда ползти. Лучше бы сразу пустился в бега. Тогда, по крайней мере, выглядел бы мужчиной в ее глазах. А так что? Старый истерик, лишний раз подтвердивший свою асоциальность? Да нет, все намного проще. Ленивая тварь, вот он кто. Ему было лень бегать от них или пытаться задобрить их, но не лень заехать ублюдку в морду. И так всю жизнь. Может, потому его и ждал такой конец?

После того как хлыщу остановили кровь, умыли и почистили костюмчик, беседа с литератором продолжалась, только теперь он сидел с руками, скованными за спиной наручниками, а возле двери торчал мордоворот. Похоже, подобные срывы не были тут редкостью. Во всяком случае, хлыщ воспринял это с юмором.

— Зачем же так нервничать, папаша, — сказал он, нехорошо ухмыляясь и делая какие-то пометки в своем планшете, то бишь в личном деле сочинителя. А тот теперь тоже ухмылялся — кривенько и нехорошо. Ухмылялся, пока хлыщ мстительно зачитывал от корки до корки все предусмотренные законом документы и отчеты, призванные продемонстрировать тупоголовому господину писателю его несоответствие общественным стандартам и полнейшую никчемность.

Минут через двадцать он был официально объявлен социальным банкротом. Его даже отстегнули от спинки стула, чтобы он расписался в подсунутой бумажке, подтверждая, что ознакомлен и поставлен в известность. Сделалось даже как-то скучно. Скорее бы все закончилось, начал думать он, точно всякий порядочный приговоренный. Но как раз приговора-то он пока и не услышал. Хлыщ, похоже, решил растянуть удовольствие.

— Какие-нибудь пожелания имеются? — спросил он в полном соответствии с иезуитской логикой происходящего.

Писатель пожал плечами:

— Кофе. Сигарету. И такси, если можно.

— У-у, как у нас бедненько с фантазией. Неудивительно, папаша, что вы здесь оказались. У вас, вероятно, еще и профнепригодность. Но это ничего, мы все исправим.

— Звучит обнадеживающе.

— А выглядеть будет еще лучше. Вам, уважаемый, осталось пройти компьютерную диагностику.

— Зачем?

— Для выявления окончательного социального вектора.

— «Окончательного»? Что-то вроде направления «нах*й»?