Чтение онлайн

«Два вагона были вспороты упавшей бетонной балкой, как консервным ножом. Рухнул свод станции метро «Сокол» и повреждены пути. Ремонтные работы на Ленинградском шоссе привели к катастрофе в метрополитене. На месте работают специалисты МЧС. Количество человеческих жертв пока не установлено». — Лохмотья щеки оживленно дергались, когда нечеловек в черном бизнес-костюме издевательски четко выдал пассаж голосом известной отвязной радиоведущей. И захохотал. Зарокотал. Кондиционер, вторя ему, взвыл, и как по приказу, струпья на небе стали наливаться багрянцем. В окнах напротив зажгли свет.

— Охренеть! — вырвалось у Сергея. Он никак не ожидал увидеть в кабинете шефа вместо дымящейся урны или горящей проводки разодранный в клочья, но живой веселящийся труп и человека с большими белыми крыльями.

— Вон пошел! — гаркнул труп шефа, а крылатый взмахнул перьями — и ветер вынес Сергея в приемную. Уже там он тихо сполз по стене и понял, что плинтус под окном очень интересен для рассматривания. Потом он поднял глаза к окну и увидел багровое небо. Гадкий рыжий туман растворял антенны на крышах соседних домов. Куски самых старых антенн падали вниз на раскаленный асфальт.

А ведь как все классно было утром!.. На Страшном суде мы дадим ответ за каждое свое слово (уж кому это знать, как не мне!), и потому я должен признаться: день сегодня начинался просто преотлично. Как прошлый день, и позапрошлый… да и любой день здесь. Еще сегодня до моей поездки на метро почти все в этом мире меня устраивало…

Белая рубашка, кстати, почти за двести баксов, с утра приятно холодила спину. «Течет, словно масло по пальцам», — так я сказал бы о ее ткани в десять утра. А сейчас, в четыре часа пополудни она меня только раздражает, прилипая к спине. Все от жары, которая здесь, в палате муниципальной московской больницы, просто невыносима. Желтоватые стены, песочного цвета дешевый линолеум, изжелтевшие простыни на кроватях, где спинки тоже из желтого же ДВП. Никогда не пришел бы сюда добровольно. Здесь даже дышать нечем от желтизны, жары и больничных запахов. Воистину вот вместилище страданий и скорби. Особенно для дизайнера! Но я здесь, и не напрасно, а по делу, так сказать. По почти забытому мною делу. По долгу профессии. Так быстро все случилось… И неожиданно… неужели не нашлось никого другого, чтоб выполнить вполне банальную работу: сопроводить умирающего с этого света на тот?!

Вот и мой старый знакомец с косой. Как обычно, проходит сквозь стены. Весь в белом и даже больничная желтизна его не берет!

— Привет! Хорошее словечко, верно? Не скажешь же при встрече с тобой «здравствуй!» Нелогично как-то, да, если рассуждать с точки зрения формальной житейской человеческой логики… — говорю я, чтоб дать время еще на пару вздохов для бедолаги на больничной койке. Можно сказать, для себя стараюсь. Бледный гость же за ним пришел, как водится. А я должен помочь Смерти доставить очередной груз к точке назначения. Но как странно все же уводить на тот свет свою точную копию!

— Не нужно сегодня играть словами, — поморщился бы посетитель, но у него не получилось. Чтоб морщиться — нужен нос, а его на бледном черепе сегодня как-то не было видно. — Не нужно в этот день умничать и каламбурить. Ты же всегда был проще, больше, плотнее. Кстати, ты должен был приветствовать меня утром, в метро, согласно правилам. Почему не сделал?

Он что, обиделся?! А я-то думал, что мне показалось, что обознался на эскалаторе, померещилось после обильно отмеченной вчера презентации. Ан нет, не так много во мне алкоголя, оказывается.

— Я тебя не узнал…

— …не узнал без косы? — В его ледяном официальном тоне я хотел бы слышать шутку, но он оставался серьезен. Он слишком серьезен со мной сегодня. Это с его-то склонностью к театральным эффектам и несмотря на наше многолетнее знакомство! Что такое?

— Приступим же к делу. Ты готов? — это он мне. А сам полез костлявой рукой в складки своего плаща. Он косу свою сегодня в кармане носит, что ли?

— Может, дадим ему еще пару вздохов, сверх нормы, так сказать, — да-да, я заговариваю бледному гостю зубы. Он их не прячет за призрачной плотью. Сегодня он просто белый скелет в белом плаще. Белое на желтом — веселенькое летнее сочетаньице…

На самом деле я храбрюсь: мне сейчас невероятно страшно. Ангелу неприятно видеть Смерть в любом виде — в военной форме, в модном костюме, в пижонском пальто, в рабочей робе, в отрепьях голодного нищего. Я и все наши, когда видим эту неживую фигуру, закутанную в белую ткань, знаем — что-то особенное уходит из мира живых. Но больше всего сейчас коробит этот белый саван-балахон. Люди называют Смерть в белом «сакральным образом», «символом», но за всем прячется животный страх неизвестности. Белый саван как белый лист, и не знаешь, что для тебя будет написано на этом листе, куда тебе выпишут путевку — в ад или в рай, где проведешь вечность. От этого человеческий страх. И мне тоже страшно.

— Ему? А он тебе кто? — вдруг совершенно неожиданно спрашивает Смерть. Спрашивает у меня. Как ушат ледяной воды мне на голову этот вопрос. Что-то я не врубаюсь, в каком смысле… — Я не за ним в общем-то.

Из складок своего балахона скелет достает несколько старых медяков. Истертых, темно-коричневых. Они бряцают, ударяясь о его кости. Сыграв медяшками на костяшках замысловатый этюд, словно продемонстрировав мне еще раз свою неземную ловкость, он подкидывает их в воздух и, поймав, пристраивает один медяк на глаз пареньку на кровати, а другой — вставляет себе в глазницу как монокль. Не понимаю я его шуточек. Давно знаю, а все не могу понять.

— Ты знаешь обычай класть на глаза умершему монетки? Люди словно пытаются подружиться со мной, заискивают. Я мзды не беру, но обычай мне нравится. Он… забавный. Заставляет задуматься о ценности жизни, да так, чтоб можно было пощупать эту ценность. На зуб попробовать. Кто-то оценивает жизнь в пару медных пятаков, кто-то не жалеет серебра. Золото тоже бывает, но значительно реже. И всегда, всегда цена не верна. Одну суетливую тщеславную жизнь оплачивают щедро, другую оценивают в тридцать сребреников… Монет у меня накопилось много, и в особо важные моменты я их использую.

Нет, он все-таки пижон и философ! Я рад слушать его рассуждения: человек подышит еще, хоть перед Смертью не надышишься. Знаю точно, пока бледный гость красуется, можно не опасаться за его жизнь. Но потом вдруг, подкинув третью монетку повыше, точным взмахом костлявой руки скелет направляет ее мне в лоб. И припечатывает, для верности. Мы с ним вместе клацнули зубами: я от неожиданности, он, наверное, наслаждаясь произведенным эффектом.

— Я, возможно, и не за ним, — еще раз повторяет Смерть. — Монеты, как знаки, понимаешь?

Не понимаю.

— За кем же ты тогда? — Почему он не скажет прямо, кому уходить с земли? Липкий пот выступает на лбу: медная метка Смерти прилипает еще больше. Мне даже кажется, что она врастает, разъедая кожу, прямо в кость.

— А вот это вопрос веры, — отвечает скелет и встает.

Я собрался было проводить его глазами и приготовился внутренне выдохнуть: сегодня мне не подниматься с очередной озадаченной душой в неземные сферы. Не прорываться сквозь присыпанную пылью и притушенную жарою листву каштанов к облакам и выше. Не придется объяснять свое отсутствие на рабочем месте апостолу у врат и коллегам, что отдувались за меня все эти годы. Пусть они забудут обо мне попрочнее.