Чтение онлайн

Многие стороны жизни Немецкого подворья нам известны благодаря его уставу, шре (скре, шраге). Она имеет семь редакций, относящихся к XIII–XIV векам [85] , и содержит предписания, касающиеся ведения торговли, порядка проживания на подворье, администрирования, общения ганзейцев друг с другом и с новгородцами, урегулирования конфликтов. Все проживавшие на подворье обязаны были соблюдать уставные требования: купцы из ганзейских городов делали это в силу своей принадлежности к Ганзе, а прочие — во исполнение собственноручных письменных гарантий (№ 76), что, впрочем, не исключало их нарушений, которые обязаны были пресекать должностные лица. Нормы шры соответствовали содержанию русско-ганзейских торговых договоров, а потому их соблюдение ганзейцами в значительной мере гарантировало стабильность их делового партнерства с новгородцами, тогда как нарушения зачастую создавали почву для трений и конфликтов. Наряду со шрой действовали нормы, которые не были удостоены письменной фиксации в правовом кодексе и договорах, но, тем не менее, выполняли регулятивные функции в качестве обычаев или традиции. Изучение юридических основ новгородскоганзейской торговли имеет длительную историю [86] , хотя комплексного изучения всего ее нормативно-правового порядка вкупе с неписанными правилами, подлежащими реконструкции благодаря ганзейской переписке, исследователями еще не производилось.

Немецкое подворье имело свою канцелярию, именуемую в ганзейских документах «шкафом» (schappe) — если иметь в виду реконструкцию канцелярского помещения в ганзейской конторе Бергена, название возникло, скорее всего, из-за обилия находившихся там шкафов с документацией. Архив подворья выглядел, думается, весьма внушительным. Все прибывавшие на подворье и отъезжавшие оттуда купцы подлежали регистрации; фиксировались ассортимент и объемы завезенных товаров, все купеческие сделки и долговые обязательства; в особом ларе хранились документы с предписаниями ганзейских городов и переписка с ними; отдельно содержались послания новгородских властей и письма частных лиц, отдельно — копии документов, оригиналы которых уходили за пределы подворья. Сохранись этот архив, и жизнь Немецкого подворья предстала бы перед исследователями во всей своей полноте, как и многие стороны жизни средневекового Новгорода, но — увы! — архив погиб, и сегодня мы располагаем лишь письмами обитателей подворья, адресованными ганзейским городам, да копиями отдельных документов, изготовленными для той же цели. Судьба архива не вполне понятна. Ганзейцы, проживавшие в Новгороде, его всячески сохраняли и в особо тревожные времена отсылали ревельскому магистрату наряду с драгоценным убранством Петровской церкви (№ 13). Если подворье, такое бывало, в силу каких-либо причин оставалось пустующим, архив опять же переправлялся в Ревель. В кризисные периоды, связанные с насильственными удержаниями ганзейских купцов в Новгороде, они оставались на подворье и имели возможность сохранять это свое сокровище. Однако известен случай, когда все, кто проживал на подворье, оказались в тюрьме, а само оно подверглось разорению и длительное время стояло опустевшим. Это случилось после закрытия Немецкого подворья по приказу Ивана III в ноябре 1494 года, когда, что вполне вероятно, его архив, формировавшийся на протяжении XIII–XV веков, или погиб, или, скорее всего, был вывезен и передан в распоряжение новгородских наместников, которых его сохранность явно не тревожила. Впрочем, результат в обоих случаях един — исчезновение документации Немецкого подворья и невосполнимая утрата для исторической науки.

В истории русско-ганзейских отношений Немецкое подворье — явление уникальное. В Пскове который, подобно Новгороду, играл важную роль в заморской торговле русского Северо-Запада, особой ганзейской фактории первоначально не существовало, она появилась лишь в XVI веке в результате развития псковского торгового предпринимательства и упадка международного значения Новгорода. Близость Пскова к границе упрощала контакты его жителей с ливонскими городами, делала необязательным длительное пребывание в нем иноземных купцов, а потому организация псковской международной торговли отличалась простотой — участие в ней государственных структур и купеческих корпораций было минимальным [87] . Русские «гости», с XII века совершавшие торговые поездки на о. Готланд, в Ливонию и даже в города Северной Германии [88] , также не создали аналогичной системы. Нам известно, правда, о поселении русских купцов на Готланде [89] , однако по масштабам своей деятельности и организации оно не сопоставимо с Немецким подворьем. В Риге среди оседавших там русских купцов преобладали выходцы из Полоцка, Смоленска и Витебска, пребывавших в составе Великого княжества Литовского [90] . Иное дело — тесно связанные с Великим Новгородом и Псковом Ревель и Дерпт, где поселения русских «гостей» известны с XII века. В этих городах они селились в наемных жилищах рядом с православными церквями, хотя с XV века заметным образом проявилось их намерение обзавестись местами совместного проживания, пригодными для зимнего периода. Однако и в этом случае речь шла не о подворье, а о прилегавших к купеческим церквям жилых помещениях, которые образовывали внутри ливонских городов некое компактное пространство, но наряду с православными церквями входили в сферу городской юрисдикции [91] . Заслуживает внимания и существование в ливонских городах православных церквей. Со второй половины XV века участились жалобы русской стороны по поводу покушений на них со стороны ливонских магистратов, однако в деловой документации, отражающей различные стороны русско-ливонских взаимоотношений, убедительных доказательств тому мы не находим вплоть до эпохи Реформации с ее «иконоборчеством». Причину следует искать не в какой-то особой религиозной терпимости ливонских бюргеров, а в их прагматизме, который требовал расширения круга торговых партнеров путем привлечения русских купцов и их капиталов в ливонские города [92] .

Однако вернемся к Немецкому подворью и проблемам русско-ганзейской торговли, центром которой являлся Великий Новгород. Любая форма социально значимой деятельности в эпоху Средневековья подлежала строгой регламентации. Это касалось и ганзейской торговли с русскими землями, условия которой определялись правовыми нормами, зафиксированными в торговых договорах XII–XV веков и в Новгородской шре. Договоры разрабатывались и утверждались в двустороннем порядке на паритетной и компромиссной основе, после чего они, став частью правовой традиции («старины»), обеспечивали русско-ганзейскому торговому партнерству должную стабильность. Нет нужды характеризовать все русско-ганзейские торговые договоры, благо это уже неоднократно делалось, но их наиболее значимые положения, имеющие отношение к теме разговора, отметить необходимо. Главной правовой константой русско-ганзейских отношений времен новгородской независимости являлся принцип равенства и равноправия сторон, который можно выразить словами новгородско-ганзейского договора 1436 года: «Пусть новгородцы обращаются с Немцами как со своими братьями, новгородцами; пусть и Немцы обращаются с Новгородцами как со своими братьями, Немцами» [93] . Этот тезис дополняли положения о свободе передвижения купцов в пределах чужих земель и чужой юрисдикции («чистый путь»), ведении торга в оговоренных местах («стапель»), запрете торговли иноземцев друг с другом («гость да не торгует с гостем»), обязательности меновых операций («товар против товара»), беспосредническом обмене, запрете кредитных сделок [94] . Гарантами «старины» выступали города, чьи представители скрепляли договоры крестоцелованием; они же отвечали за разрешение конфликтных ситуаций.

Правовое поле общения ганзейцев с новгородцами предусматривало административное вмешательство в случаях правонарушений — судебное разбирательство и различные меры пресечения, при этом чужестранца судили по законам той страны, где суд имел место. Для тяжб, связанных с делами коммерческими, место их проведения могло определяться по выбору сторон. В ливонских городах разбор тяжб ганзейцев с новгородцами производился в рамках городской юрисдикции, но в городах орденского подчинения, к которым относилась Нарва, этими вопросами занимался представитель орденской администрации. В Новгороде ими ведал тысяцкий, «герцог», как его называли ганзейцы, однако наиболее важные, принципиальные для новгородцев вопросы выносились на суд веча. Судебные функции вверялись также руководству Немецкого подворья, но они распространялись исключительно на обитателей подворья. После ликвидации новгородской «вечевой республики» все без исключения вопросы разбирались и решались великокняжескими наместниками. Новгородская пенитенциарная практика в отношении ганзейцев в обязательном порядке предполагала судебное постановление, что, впрочем, не предотвращало самосудов, которые производились не только новгородцами [95] , но и ливонцами (№ 59). В обычных же случаях, а таких было большинство, дела разбирались в едином публично-правовом режиме — с обязательным оповещением противной стороны о причинах и сути инцидента, его расследованием и вынесением приговора с опорой на «старину» [96] . Далеко не все судебные разбирательства оставили свой след в дошедшей до наших дней ганзейской документации, но лишь те, в отношении которых стороны не сумели достичь согласия. Обычно провинившийся приговаривался к денежному штрафу, исчислявшемуся в новгородских серебряных гривнах (марках), конфискации товаров или тюремному заключению, которое могло быть заменено выплатой залога и освобождением арестованного под поручительство. По решению руководства Немецкого подворья проштрафившегося ганзейца могли также приговорить к выплате пени «на нужды святого Петра», подвергнуть аресту на подворье (для этой цели там имелась тюрьма) или лишить права пользоваться подворьем.

Самой тяжкой формой наказания являлись производимые обеими сторонами аресты или «задержания» (термин взят из ганзейской переписки) иноземных купцов, пребывавших в пределах местной юрисдикции, и их товаров. Данная мера не предполагала тюремного содержания для всех обитателей подворья, хотя некоторых из них новгородские власти могли указать посадить «в железа» в качестве заложников. Применение столь суровых санкций, как правило, осуществлялось синхронно — новгородцами в отношении обитателей Немецкого подворья и ливонскими магистратами в отношении проживавших в их городах русских «гостей». К вышесказанному стоит добавить, что обоюдная заинтересованность в продолжении торговли порождала у сторон заботу о предупреждении кризисных ситуаций, а в случае их возникновения — желание скорейшего их устранения.

В XIV веке «заморская» Ганза в целях оптимизации русско-ганзейского переговорного процесса передоверила его ливонским городам, которые стали представлять ее интересы на переговорах с Новгородом и Псковом [97] , и в этом был заложен глубокий смысл. В силу близкого соседства, частых поездок в Россию, наличия деловых и дружеских контактов информированность ливонцев о положении дел в русских городах была не в пример выше, чем, скажем, в Любеке. Их переговоры с новгородцами и псковичами требовали меньшего времени и, что немаловажно, меньших затрат, чем в случае проведения их городами «заморской» Ганзы. Важным обстоятельством было также знание многими ливонцами русского языка, равно как и обычаев, нравов, психологии их русских деловых партнеров. В результате переговорный процесс протекал в режиме наибольшего благоприятствования, и сроки новгородско-ганзейского размирья сокращались к полному удовольствию обеих сторон.

Правды ради надо заметить, что конфликты в русскоганзейской торговой практике случались все же нередко. По мнению Л. К. Гётца, несовместимость русских традиций с обычаями и нравами западноевропейцев предрешила то «скрытое состояние войны, которое образовало суть их вековых отношений» [98] . Подход к проблеме русско-ганзейских противоречий у большинства отечественных историков определяется их приверженностью к «теории барьеров», представлению о препятствиях, чинимых ганзейскими городами и ливонскими государями русскому торговому капиталу [99] . Эту точку зрения разделяют некоторые зарубежные историки [100] , хотя в зарубежной историографии последних лет высказывается мнение, что корень зла, возможно, стоит поискать в самой средневековой торговой практике, не исключавшей разного рода мошенничества [101] .

На протяжении XV века напряженность в русско-ганзейских отношениях неуклонно возрастала. Заметным образом сворачивалась деятельность Немецкого подворья, а русская международная торговля все больше сосредотачивалась в Пскове и в ливонских городах, обусловив их процветание в первой половине последующего столетия [102] . При выявлении сути перемен, заметно деформировавших устои русско-ганзейской торговли, зарубежные и российские / советские историки при всей полярности суждений обычно исходят из постулата об антиганзейской политике великого князя Московского Ивана III [103] , хотя современная зарубежная историография предлагает и другой вариант решения проблемы — с учетом общеганзейских кризисных явлений эпохи Позднего Средневековья и тотальной перестройки функционирования Ганзы [104] . Тому способствует скрупулезная работа с ганзейской документацией, в которой широко отображены сбои в русской торговле, серьезным образом беспокоившие руководство Ганзы, магистраты ливонских городов и руководство Немецкого подворья. Русские источники в этом плане много проигрывают зарубежным документальным комплексам [105] .

Балтийский регион XV века был сориентирован на систему торговых коммуникаций, соединявших города Немецкой Ганзы в единое экономическое, политическое, культурное и языковое пространство, внутри которого выделялись отдельные анклавы. Один из них образовывали ливонские города, которые к концу XIV века фактически монополизировали ганзейскую торговлю с русскими землями [106] . Не удивительно, что именно в их архивах сохранилось наибольшее количество документов по русско-ганзейской торговле, которые уже давно привлекают внимание исследователей, но на современный момент еще далеко не исчерпаны. В Предисловии к настоящему изданию мы уже представили читателю подборку корреспонденции новгородского Немецкого подворья середины XIV — начала XVI века из архива Ревельского магистрата, ныне пребывающую в Таллиннском городском архиве, малую толику ганзейской документации, способную, однако, отобразить ключевые и весьма непростые моменты в жизни Немецкого подворья конца Средневековья.

Для торговавших в Новгороде ганзейцев XV век, а именно им датируется подавляющее большинство представленных в этом издании документов, был сопряжен с борьбой за сохранение своих привилегий, утвержденных Нибуровым миром 1392 года [107] . В пику расхожим мнениям о политической подоплеке их последовательного устранения, хочется отметить, что в XV — начале XVI века традиции новгородско-ганзейской торговли разрушались преимущественно объективным образом, вне зависимости от торговой политики Новгорода и Ганзы, по причине изменения устоявшегося порядка международного товарообмена. Этот аспект истории Немецкой Ганзы в настоящее время активно изучается [108] , хотя процесс перестройки ее торговли с русскими землями в современной историографии представлен все еще не слишком выразительно. Между тем трансформация русско-ганзейского товарообмена как результат состояния балтийского рынка в целом, а также социально-экономических и политических подвижек, имевших место внутри освоенного ганзейцами пространства, оказалась болезненной для обеих сторон. Ломка традиций и выработка новых форм торгового сотрудничества не могли не дестабилизировать русско-ганзейские торговые отношения, тем самым подготовив почву для ужесточения противоречий на ином, политическом, уровне.