Чтение онлайн

Из всего сказанного выше следует, что сворачивание деловой активности Немецкого подворья в Великом Новгороде, отчетливо проявившееся во второй половине XV века [131] , не означало сокращение масштабов русскоганзейской торговли как таковой, но свидетельствовало об обретении ею нового качества. Ломка традиционных форм человеческих взаимоотношений всегда отмечена состояниями кризиса, и видоизменение порядка товарообмена между русскими землями и Западом также сопровождалось многими негативными явлениями, роковым образом сказавшимися на характере русско-ганзейского и русско-ливонского общения в целом.

По мере увеличения объемов русского экспорта, пользующегося в Западной Европе большим спросом, западноевропейские купцы столкнулись с проблемой поиска товаров, с которыми, в свою очередь, могли бы выходить на русский рынок. А. Аттман, исследовавший таможенные книги ганзейских городов XV века, доказал существование дисбаланса между русским экспортом и западноевропейским импортом [132] , что сделало закономерным увеличение объемов импортируемого в Россию серебра, которым ганзейцы расплачивались за русские поставки (№ 86) [133] . Развитие контрабандной или полулегальной торговли западноевропейским вооружением, в котором нуждались московские государи [134] , возможно, также стимулировалось скудостью ассортимента западных товаров, востребованных в России.

Распространенность случаев мошенничества в XV веке объясняется расширением круга торгующих лиц, наличием посредников, стремившихся посредством нечестных сделок увеличить свой доход, и повсеместным стремлением вести торговые дела в обход «старины». Важным представляется и то, что среди иноземных купцов, торговавших в ливонских городах и Новгороде, стала преобладать молодежь, отличавшаяся свободой поведения и склонная попирать обычаи. Их нелицеприятные поступки — злоупотребление хмельным, драки, азартные игры, распутство — порождали враждебный настрой новгородцев и давали повод к серьезным осложнениям.

Оборотной и весьма мрачной стороной вышеназванных перемен было увеличение численности криминальных преступлений в ливонских городах, жертвами которых наряду с прочими иноземцами становились и русские купцы. Среди пострадавших их было довольно много, причину чего следует искать в их массовом притоке в Ливонию и характере завозимого ими товара, в силу своей «безликости» легко сбывавшегося с рук. Городские и орденские власти испытывали реальные трудности в разрешении этой проблемы и не всегда могли с ней справиться, что, как и рост преступлений в отношении русских купцов в ливонских городах, нельзя считать следствием злостного попустительства. Обычно власти ливонских городов, включая города орденского подчинения, старались принимать меры по искам иноземных купцов.

Вместе с тем в письмах «новгородских гостей» с Немецкого подворья и их корреспондентов в Ревеле нет ни тени обеспокоенности активностью русских купцов на ганзейском рынке. Иное дело голландцы, чье появление в Новгороде вызывало у обитателей Немецкого подворья серьезное недовольство уже в начале XV века (№ 44). Исследуя материалы ливонских штедтетагов, С. Йенкс сделал вывод о либеральности ливонской торговой политики в отношении русских купцов [135] , и корреспонденция подворья предоставляет тому многочисленные доказательства. Она содержит упоминания о новгородцах, дружески расположенных к ганзейцам, «добрых друзьях», к числу которых относился даже новгородский владыка (№№ 11, 27, 44). Можно упомянуть также о русских курьерах, осуществлявших связь Немецкого подворья с Ревелем и Нарвой (№№ 38, 53). Заметим, что анализ содержания немецко-русских разговорников, в свою очередь, указывает на разносторонность и стабильность контактов и новгородцев с ганзейцами [136] .

После вхождения Великого Новгорода в состав Московского государства разрушение новгородско-ганзейской «старины» стало быстро набирать обороты, что вряд ли можно связывать с какой-то целенаправленной политикой Ивана III. В 1478 году великий князь Московский, не чувствовавший острой необходимости что-либо менять в торговле новгородцев, своей «золотой грамотой» утвердил новгородско-ганзейское соглашение 1472 года [137] . Немецкое подворье в Новгороде сперва не было закрыто, хотя ввиду грабительских набегов на приграничные ливонские земли и ненадежности положения предполагалось переместить его казну в более безопасное место [138] . Русско-ливонская война 1480–1481 годов на время прекратила его деятельность, но после ее завершения стороны сразу же приступили к ее восстановлению. Летом 1484 года дерптцы просили новгородских наместников и купеческих старшин «взять под защиту церковь [св. Петра] и [Немецкий] двор по старине (upt оlde)» [139] , но сделать это удалось только после подписания в марте 1487 года нового русско-ганзейского торгово-го мира.

Весной 1487 года «по первой воде» в Новгород прибыли ганзейские купцы. Многие постройки, в том числе церковь св. Петра, к тому времени сильно обветшали и нуждались в капитальном ремонте. Чтобы выгадать средства для ремонтных работ, обитателям подворья пришлось согласиться некоторое время обходиться без священника [140] . Однако основную проблему представляло массовое выселение из Новгорода именитого купечества и житьих людей, предпринятое по приказу Ивана III в тот период [141] . В результате депортации произошло резкое сокращение того социального слоя, от которого зависело успешное функционирование новгородскоганзейской торговли. Московские посадские люди, переселившиеся в Новгород по воле великого князя, не имели опыта ведения торговли с западноевропейскими странами, достаточных капиталов, прочных партнерских отношений, необходимых для осуществления кредитных операций; они мало что знали о новгородско-ганзейской «старине» и зачастую не могли преодолеть настороженности к «поганым латинянам» [142] . Искусственно созданный дефицит торговых партнеров вынуждал администрацию Немецкого подворья ограничивать число его постояльцев. В феврале 1488 года, например, магистрат Нарвы обратился в Ревель с просьбой отменить решение хофескнехта о выдворении шестерых ее граждан, действовавших в качестве посредников ганзейцев [143] . С той же проблемой столкнулся уроженец Нарвы Гартлеф Пеперзак, которому удалось добыть себе место на подворье лишь благодаря своим заслугам на дипломатическом поприще, при этом на условиях повышенной платы и клятвы в непричинении ущерба прочим его обитателям (№ 76).

Устранение из Новгорода местного купечества и наплыв людей «с Низу» создали благоприятные условия для дальнейшего наступления на новгородско-ганзейскую «старину». В ноябре 1488 года наместники распорядились производить повторное взвешивание завозимых ганзейцами соли и мёда, что дало ганзейцам основание говорить о нарушении ими договорных обязательств (jеgen den crusbreff) [144] и даже помышлять о закрытии подворья [145] . В 1489 году в Новгороде существенно возросли «весовые деньги» («весчее»), взимавшиеся при взвешивании ганзейских товаров. Похоже, что подобной мерой власти пытались компенсировать падение доходов от «заморской» торговли, которые из-за депортации купцов, нарушений «старины», уменьшения числа прибывавших в город иноземных купцов не переставали сокращаться. В ганзейском письме мы читаем, что великий князь сдал в аренду весы церкви Иоанна на Опоках двум весовщикам, из чего следует, что взымание «весчего» с ганзейцев являлось государственной монополией (№ 75), а, значит, и его повышение совершалось московскими властями в интересах казны.

На протяжении почти всего XV века поводом для русско-ганзейских преткновений являлись «наддачи» (Upgift), шкурки, прилагавшиеся к партиям пушнины, и «колупание» (bekloppen) выставленного на продажу воска, которое позволяло установить его качество. Ганзейцы настаивали на их сохранении, ссылаясь на случаи мошенничества, когда в партии дорогих мехов обнаруживались дешевые, искусственно растянутые, выщипанные или же составленные из лоскутов шкурки (№№ 1, 2), а внутри вощаных кругов камешки, шишки и прочий мусор («фальшивый воск» № 2) [146] . В ответ на это русские купцы вменяли ганзейцам в вину слишком большие куски воска, изымавшиеся при «колупании», или увеличение числа шкурок в «наддачах» [147] . На этом основании новгородские наместники в 1494 году волевым решением отменили обе эти привилегии ганзейцев, оставив без внимания их просьбы «строго придерживаться крестоцелования и оставаться при старине» (№ 79).

В 80–90-х годах XV века новгородско-ганзейская «старина», объективным образом изменявшаяся под воздействием перестройки механизма торгового обмена, стала испытывать деструктивное воздействие со стороны административно-правовых структур, утвердившихся в Великом Новгороде после его перехода под руку великих Московских князей. Ганзейское право представляло собой свод нормативов, выработанных ходом развития ганзейской торговли и санкционированных съездами представителей ганзейских городов (ганзетагами), которым передоверялся и третейский суд [148] . Западноевропейские государи предоставляли ганзейцам привилегии (или отменяли их), оказывали защиту от внешней угрозы, но не определяли правил ведения торговли, не вмешивались в «дела купцов» [149] . Великий же князь Иван III нарушил эту традицию, когда при разработке условий торгового мира 1487 года начал менять «старину», породив в душах ганзейцев скепсис и неверие в долговечность достигнутых соглашений [150] . Новгородские «выводы», осуществленные великим князем вне связи с торговой политикой, подорвали социальный фундамент торговли ганзейцев в Новгороде, а введение принудительного завешивания меда и соли, отмена «колупания» и «наддач», осуществленные в разрез с недавно принятым договором, показало отсутствие у русско-ганзейских отношений надежных правовых гарантий.

Изменения коснулись и традиционного порядка урегулирования русско-ганзейских противоречий. Ход переговорного процесса и его результаты теперь напрямую зависели от волеизъявления Московского государя, что существенно снижало оперативность согласований и качество принятых решений. Еще в 1478 году великий князь передал все ганзейские дела в ведение своих наместников. Они разбирали все спорные вопросы, причем теперь свидетельство ганзейца считалось действенным лишь при подтверждении его кем-то, кто действует «на московитском праве» (№ 75). Ганзейцы неоднократно жаловались на медлительность должностных лиц в решении проблем ганзейской торговли (№№ 75, 77, 82) и на их мздоимство (№ 80–81, 86). Все это и впрямь имело место, как и обязательность исполнения великокняжеской директивы. С учетом размеров Московского государства это обстоятельство не могло не сказаться на темпах ведения дел. Волеизъявление государя не могло быть нарушено, а потому просьбы ганзейцев об устранении нововведений просто оставлялись под сукном. Вопросы повседневности, не требовавшие санкции великого князя, как то починка ограды подворья (№ 80), решались, по-видимому, без особых проволочек. Наместникам, по сути, было делегировано право видоизменять «старину» в рамках, определенных государем, которым они и пользовались по своему усмотрению. Купцы с Немецкого подворья поэтому были убеждены, что в их настоящих бедах повинны лишь новгородские власти, которые придумывают все новые неприятные новшества (№ 79), и уповали на справедливость великого князя (№ 81).