Чтение онлайн

Стало очевидным, что Наполеон готовит огромную коалицию против России. С севера должны были ударить шведы, с запада — французы и австрийцы, а с юга — турки (напомню, что с Турцией шла война с 1806 года). Но шведы после войны 1707–1708 гг. с Россией больше воевать не хотели, они потеряли всю Финляндию и были бы довольны, если бы Россия не возражала, чтобы к ним отошла Норвегия.

С турками война шла с переменным успехом много лет, но когда туда был назначен Кутузов, он сумел эту войну закончить и в 1812 году подписал Бухарестский мир — за 37 дней до наступления Наполеона. Турок выбили из этой необъявленной коалиции, и впоследствии Наполеон говорил, что он должен был остановить действия, получив сведения, что Турция подписала мир.

Что касается австрийцев, то с ними обошлись еще проще: как только бумаги с австрийскими планами были положены на стол в Петербурге, русский канцлер вызвал к себе для беседы австрийского посланника. Ему показали все эти суперсекретные документы и потребовали объяснений. Пока он подбирал слова, из-за занавески вышел сам император всероссийский Александр Павлович, который очень сухо сказал, что если австрийцы вздумают воевать, то с ними будут воевать до победного конца. Тут же Александр получил заверения, что дальше планов дело не пойдет. И, в общем, австрийцы сдержали свое слово.

Дипломатическую фазу подготовки к войне Наполеон проиграл. Наступала военная стадия, и надо сразу вспомнить, что качество вооружения было одинаково. Что же касается численности войск, она была разной: Наполеон подготовил армию для военных действий в 600 тысяч человек, она была сосредоточена в Пруссии и частично в Польше, и перед ним стоял выбор: или ждать, пока русские войска вступят в Польшу и разгромить их там (для него это было наиболее выгодной ситуацией), или самому переходить русские границы.

Русских планов он не знал, поскольку на бумаге они не существовали. Военный министр России генерал Барклай-де-Толли был слишком умным человеком, чтобы писать подобные документы: если их можно было украсть в Париже и в Вене, то что мешало осуществить подобное и в Петербурге? Не произнося никаких лишних слов, он определенно был против вторжения в Польшу и планировал стратегическое отступление. Он мог оценить истинную силу французской армии, потому что знал точные цифры численности французских войск, а этого больше не знал практически никто. Ему было известно, что Наполеон непосредственно для вторжения в Россию отрядил эшелон численностью в 440 тысяч человек, а второй эшелон, приблизительно в 160 тысяч человек, находится за Вислой и может присоединиться к первому в очень короткий срок.

Две русские армии (первая — приблизительно в 100 тысяч человек в районе Вильнюс — Каунас — Ковно, а вторая приблизительно в 50 тысяч человек под командованием генерала Багратиона в районе Гродно), естественно, уступали по численности французским войскам в три-четыре раза. Южная армия, которая базировалась в районе Луцка, должна была все-таки прикрывать австрийское направление. Барклай понимал, что авантюра с наступлением в такой ситуации гибельна.

И вот когда 22 или 24 июня 1812 года французы начали наступление, русские стали отступать. Но не сразу стало ясно, что надо делать. Император Александр со своим пристрастием к иностранцам (известна знаменитая просьба генерала Ермолова, который, когда Александр обратился к нему: «Что ты хочешь у меня попросить?» — сказал: «Государь, произведите меня в немцы!») в это время принял в армию с чином генерал-майора прусского генерала Пфуля, автора прусской кампании 1806 года, которая кончилась Иеной-Ауштедтом. Пфуль, типичный кабинетный теоретик, размышляя над картой, при помощи линейки и циркуля высчитывал марши и контрмарши и считал, что первая армия должна отвлекать на себя французские силы и находиться в укрепленном лагере у местечка Дрисса на Западной Двине, а в тылу французской армии будет действовать вторая армия. Все это выглядело бы довольно красиво, если бы он действительно, во-первых, понимал планы Наполеона, а во-вторых, знал, истинную силу французской армии.

Ничего этого он не знал и знать не мог, но Александру смог внушить свою идею. И поэтому первая армия была вынуждена отступать в Дриссу, но там генералитет в резких выражениях дал Александру понять, что это все не просто глупость, а преступление. Толстой приводит слова маркиза Паулуччи, который был на русской службе, о том, что Дрисский лагерь мог придумать либо изменник, либо сумасшедший, а тогда ему нужен либо сумасшедший дом, либо виселица. И вот происходят события чрезвычайно важные.

Александр, во-первых, высылает Пфуля из армии, а во-вторых, сам уезжает из армии в Москву, чтобы возбудить патриотические чувства у русских людей. Это был правильный шаг. Барклай получил известную свободу действий и тут же повел армию к Полоцку. Надо сказать, что потеря времени, затраченного на отступление из Дриссы, вызвала затруднения, и приходилось отступать с тяжелыми арьергардными боями. Если посмотреть на географическую карту, то русские армии шли как бы в разные стороны: они расходились — вместо того, чтобы сходиться. Багратион от Гродно попытался пройти к Минску, но Минск уже был занят французскими частями. Он повернул на юг, в тяжелых условиях оторвался от французов, переправился через Березину, а дальше пошел на Могилев, надеясь дойти до Витебска и там соединиться с первой армией, но опять в разрез успели выйти французские корпуса. Он опять {61} повернул южнее, пошел на Красный (знаменитый бой у Красного с французским авангардом), и наконец русские войска смогли соединиться у Смоленска.

Барклай в своем плане исходил из того, что французы, отходя от своих баз, удлиняя коммуникационные линии, будут терять войска на гарнизоны, на коммуникации, больными, просто в стычках и французских сил не хватит на то, чтобы преодолеть русские пространства.

Он был абсолютно прав: падеж лошадей во французских обозах начался практически сразу. Но Наполеон еще надеялся перехватить инициативу, а для этого ему нужно было успеть поймать русские войска и разгромить их в генеральном сражении. Но русская армия уходила из Полоцка, из Витебска, и вот она, наконец, соединилась в Смоленске. Началось смоленское сражение, и Наполеону казалось, что здесь он уже получит желаемое. Но через три дня сражения русская армия по приказу Барклая отошла и от Смоленска. Смоленск сгорел, взрывали пороховые склады, бросали тех, кого не могли увести, раненых, и отходили на восток. Здесь Наполеон впервые столкнулся с тактикой выжженной земли, но не понял, что его ожидает.

В русской армии роптали, армия хотела воевать. Плана Барклая не понимал никто, и Багратион в письмах своим знакомым в Петербург и даже царю обвинял Барклая в измене. Начинает формироваться ополчение, а в те времена полагалось давать ополчению предводителя. И вот и Петербург и Москва практически одновременно выбирают в качестве руководителя ополчения генерала Кутузова. Это был совершенно ясный намек императору Александру на то, кого хотят видеть во главе армии. Александр сделал следующее: он собрал своеобразный неофициальный комитет из нескольких человек (Негласного комитета уже не было) и попросил их подумать, кто будет главнокомандующим. И когда те рекомендовали ему Кутузова, он согласился. Александр не любил Кутузова после Аустерлица, и я думаю, что нелюбовь эта объяснялась не только тем, что Аустерлиц был позором для русской армии. Кутузов был гениальный дипломат, человек выдающихся способностей, и Александр был замечательный дипломат — им было трудно ужиться. Александр был по духу западник, а Кутузов думал только о русских интересах.

Так вот, после Смоленска для Александра стало ясно, что нужно что-то делать, и Кутузов был назначен главнокомандующим русских войск. Он тут же получил титул князя Смоленского и приехал в армию, когда она стояла в Царевом Займище. Это была позиция, на которой Барклай считал возможным дать сражение. Армия восторженно приветствовала приезд Кутузова, и полководец, пробурчав знаменитую фразу: «С такими молодцами — и отступать!» — тут же приказал отступление.

Он считал, что нужно отводить французов как можно дальше на восток, и никаких мыслей об изменении плана Барклая у него не было, потому что Барклай-де-Толли был абсолютно прав. Но Кутузов также понимал, что ему не дадут отступать без сражения до бесконечности. Несмотря на его русскую фамилию, несмотря на его моральный авторитет, несмотря на его полководческие дарования, на то, что он был учеником великого Суворова и т. д., ему не дадут отступить просто так, хотя он полагал, что сражение не нужно, что Бонапарт погибнет на необъятных российских просторах.

И вот квартирмейстер армии полковник Толль положил перед Кутузовым план местности, в центре которой, на берегу реки Колочи, находилось село Бородино, и он принял решение дать сражение именно там. Место было выбрано для баталии «одно из лучших, которое на плоских местах выбрать можно. Слабые места я надеюсь исправить посредством искусства» — это из донесения Кутузова. Русская армия, численностью приблизительно в 120 тысяч человек (к ней подошло еще московское ополчение), должна была развернуться, а для этого требовалось время. Французы наседали, и разделяло их главные силы с русскими всего несколько километров. На этом пространстве сражался русский арьергард с французским авангардом.