Русская литература Урала. Проблемы геопоэтики
Шрифт:
На рубеже 1990-х отчетливее всего в Перми прозвучали голоса Виталия Кальпиди, Владимира Лаврентьева и Владислава Дрожащих. Помимо прочего в творчестве их объединило открытие города как самодостаточной поэтической реальности, сложной, многосоставной и далеко не самоочевидной.
Оказалось, что город не так уж и прост:он себе на уме, как бывалый шизоид.По ночам он, к примеру, похож на погост,на пустынный ландшафт из времен мезозоя.Он прикинуться может порой дураком,антикварною лавкой различнейших табу.То свернется в тугой каучуковый ком,то назойливо лезет в нутро, как антабус.Если в сделанный в нем поперечный разреззапустить пятерню в медицинской перчатке,то нашаришь в зачаточной форме прогресс…Да чего только там не нашаришь в зачатке!В нем срослись в монолит, в исторический стразлобовой авангард с метастазами страха,колоссальный размах, инструктивный маразм,предвкушенье побед с ожиданием краха.Мы купили друг друга, как кошку в мешке,и теперь неразлучны, хоть тресни, до гроба.Я торчу, как микроб, в его толстой кишке,да и город во мне затаился микробом.Только будучи даже заразно больнымили высланным за оскорбление словом,я вернусь в этот город навязчивый снова —мы одною веревочкой связаны с ним [Лаврентьев 1990: 12].Это стихотворение Владимира Лаврентьева из книги с программным названием «Город», вышедшей в 1990 году одновременно с книгами «Пласты» и «Аутсайдеры-2» В. Кальпиди. Оно характерно как раз тем, что выражает новое ощущение места собственной жизни и новое к нему отношение, характерное для творческого поколения 1980-х гг. Пермь для них вдруг потеряла самоочевидность, постулированную языком советской культуры, и предстала как сложное напластование смыслов – социальных, исторических, культурных, экзистенциальных. Общий вектор поисков этого поколения был вектором поисков мировой культуры, в пространстве которой можно было бы в конце концов осмыслить свое существование.
Такая проблема поэтического пространства, в котором можно разместить и осмыслить самого себя, возникает перед каждым поколением, переживающим кризис системы ценностей. Главным открытием пермских поэтов-«восьмидесятников» было то, что в поисках самоопределения, как оказалось, нет необходимости перемещать себя в далекие символические пространства мировой культуры: пространство античного или какого-либо иного мифа, средневековой, возрожденческой, модернистской или постмодернистской Европы. Оказалось, что символика мировой культуры размещена здесь, в повседневном существовании места твоей собственной жизни, в той самой Перми, где ты живешь: hic Rodus hic salta.
Это особенно ярко проявилось в городских стихах Лаврентьева:
Зима. Компрос. Сырые парусаразвешаны сушиться над Компросом [Лаврентьев 1990: 11].Ироническая отсылка к знаменитой строчке Мандельштама была вполне в духе времени, более или менее остроумные ее вариации можно найти в десятках стихотворений 80-х годов. В случае Лаврентьева важна ориентация именно на местные обстоятельства. Оказалось, что Компрос (Комсомольский проспект – одна из центральных улиц города) может вполне осмысленно разместиться в том же пространстве, где размещается знаменитый список кораблей. В стихах Лаврентьева Пермь (топографически всегда точная: «Некто в серой выглаженной тройке / на yглу Шевцова и Компроса <…> / утром двадцать пятого апреля») – это город стиснутых пространств и спрессованного, скрученного времени. Это время сквозисто, в городскую повседневность врываются знаки иных пространств и времен. В стихотворении «Прогулка по трамвайным рельсам», бредя по трамвайным путям (маршрут, разумеется, топографически точен: «раздражая трамваи, ползущие к цирку»), герой встречает «священных зверей» (название книги Ж. Кокто) французского модернизма Арто, Жакоба, Кокто. Они затерялись в складках пермского времени.
Только Пермь – не Париж, путь меж рельсами узок,да к тому же совсем уже близко кольцо.Хоть сегодня встречаются только французы —Здесь великое равенство всех мертвецов [Лаврентьев 1990: 30].Пермские стихи Вячеслава Ракова (середины 1990-х годов) в целом так же, как и стихи Лаврентьева, располагаются в рамках поэтического пространства, темпераментно очерченного Виталием Кальпиди. Родство это вполне очевидно и сказывается в общем ощущении инфернальности поседневного и знакомого городского ландшафта, в теме обреченного града.
Да, скифы мы, да, азиаты мы.Ползут над Мотовилихой дымы,Ползет трамвай под номером четыреИ Кама расползается все шире.Вокруг Перми леса мычат, как скот на бойне.Кто выдумал, что им не страшно и не больно.Над ними поднялись, запричитали птицы,Переворачивая небо, как страницу.Два ангела летят по улице Краснова,Заглядывая в сны и находя полову.Здесь праведника нет и дальше будет то же,Кошмарный город Пермь выгуливает псов,Его собачья жизнь пошла гусиной кожей,И дети отвечают за отцов [Раков 2006: 10].Но оригинальность стихов В. Ракова, помимо их вполне индивидуальной тональности и стилистики, ориентированной на классическую норму, состояла в том, что он актуализировал социально-исторический и психологический аспект пермского текста, проблематизировал социально-психологический и исторический уровень отношений человека и места его жизни, акцентировал тему исторической вины: «дети отвечают за отцов».
Серое пламя напрасного дня.Место на карте – в осеннем похмелье.Впору полцарства отдать за коня,Чтобы не слышать, как мелет Емеля.Чахлая Пермь над озябшей рекойКосо свое нахлобучила имя.Кто ей подаст на недолгий покойИ угостит по-приятельски «Примой»?Кто перебросится с ней в дурака,Град обреченный по-женски жалея?Ходит по лицам слепая тоскаИ наливаются известью шеи.Общая чаша смертельных обидВ небе плывет тяжело и незримо.Даже бессмертный здесь будет забыт,Даже посыльные следуют мимо.Что же ты, Пермь, человечья нора,Так ненадолго тепла надышала?Снова ты не просыхаешь с утраИ о своих не печешься нимало [Раков 2006: 7].Извечный смысловой обертон пермского текста – несоответствия города и имени (Пермь «косо свое нахлобучила имя» – примечателен здесь и «кальпидиевский» мотив кривизны) в стихах Ракова получает новый смысл: зазвучала тема ответственности за город, какой он есть, тема общей исторической судьбы и ее преодоления. Его Пермь – это прежде всего тяжкий исторический опыт круговой безысходной вины: «общая чаша смертельных обид», скрепляющая локальное сообщество в некий круг родового проклятия безысходности.
Мы были щенками, мы нянчили блох.Отец отошел тридцати четырех.Нетутошний лоб под ладонью июляВспотел от открытий. Он пил и мантулил,А я, тот щенок, забывал, как умел,Отцовские песни и как он их пел,Пока не постигла ПРЕМудрая кара —И вздрогнул щенок от ПРЯМого удара.Эгей, родовая ловушка ПЕРМи,Прохлопай меня и обратно ПРИМи,Мой остров сирен, мой сиреневый ад,Где мне вспоминать всех родимых подряд,Во всю тишину распуская морщины, —Мы капли огня над твоей матерщиной [Раков 2006: 6].В этом стихотворении главная тема В. Ракова проявляется еще более отчетливо. «Родовая ловушка Перми» здесь имеет, конечно, не только смысл семейный. Это сгущенное выражение трагического опыта русской истории, своего рода исторического изнеможения надорвавшейся нации. В этих стихах мы выделили анаграмматическое гнездо, еще раз подчеркнув конструктивную роль ключевого имени в развитии локального текста.
В. Раков не ограничивается все же констатацией исторической вины и безысходности. В стихотворении, давшем название книге «Пермь третья», обыгрывая пермскую топонимику (названия городских вокзалов: Пермь первая и Пермь вторая) и опираясь на аллюзии Данте, В. Раков развертывает собственную перспективу преодоления Перми как негативного исторического и индивидуально-психологического опыта. Необходимо разорвать кольцо страха.
Пермь-Первая, Пермь-та-еще-подруга,Рождаешься и, как чибон, – по кругу,По кругу первому, Итаке, ИТК.Не успевает загореться спичка —Проскакиваешь лимб на электричкеИ начинаешь без черновика.<…>Вергилий шепчет, чтобы ты не мешкал,<…>Вот Пермь-Вторая подает вагоны,Ты вытираешь потные ладони,О Господи, какой же ты худой.Спасительно врывается чужбина,Земную жизнь пройдя до середины,Ты выделил остаток запятой.<…>Ты вдруг перешибаешь обух плетью,И это называется Пермь-Третья,Малиновая, окнами на сад,Теперь вы с ней ни в чем не виноватыИ Одиссею нет назад возврата,Когда он возвращается назад [Раков 2006: 24].