Чтение онлайн

В стихотворении «Молчание» силою, преодолевающей депрессивное уединение, становится любовь: «И в близости ко мне живой души твоей / Так всё таинственно, так всё необычайно, – / Что слишком страшною божественною тайной / Мне кажется любовь, чтоб говорить о ней». Мотив тайны формирует другой образный пласт лирики Мережковского. Он связан с гностическими интуициями и религиозно-философскими исканиями поэта. Они неотделимы от изначального творческого самосознания. Уже в стихотворении «И хочу, но не в силах любить я людей…» возникает мотив слияния с Природой. Он решается не только романтически, но и мистически. Вроде бы по-лермонтовски далёкая от человека красота мира (стихотворение «Выхожу один я на дорогу…») переживается через интуицию, родство души человека с Душой Природы. Пейзаж мифологизируется: «Словно ветер мне брат, и волна мне сестра, / И сырая земля мне родимая мать…».

В программном стихотворении «Поэт» (1894) эта интуиция выражается уже как творческая задача. Здесь также заявлен мотив одиночества, но теперь оно мистически и теургически оправданно: «Я люблю безумную свободу! / Выше храмов, тюрем и дворцов / Мчится дух мой к дальнему восходу, / В царства ветра, солнца и орлов!»

Мистика Мережковского лирически получает жизнеутверждающий характер. Пейзажная зарисовка в стихотворении «Март» (1895) сливается с пасхальной символикой, с мотивом Воскресения. Эпитеты «больной» и «усталый», привнесённые в чувство природы, противопоставляются близкому поэтике Тютчева («Весенние воды») динамическому образу весеннего таяния снега: «И всё течёт, течёт… / Как весел вешний бег / Могучих, мутных вод!» А в финале мотив «умирания» «больного и тёмного» льда сменяется пасхальной радостью: «Что жив мой Бог вовек, / Что смерть сама умрёт!» Пасхальное песнопение: «Христос воскресе из мёртвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав…» проецируется в апокалиптическое видение: «И отрёт Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже…» (Откр. 21: 4).

В концептуальном богословском стихотворении «Бог», написанном в молитвенной форме, возникает образная, символическая теофания (богоявление). В отличие от языческого пантеизма, Бог не «растворён» в космосе, иерархически Он остаётся выше мира. Однако творение становится иконой Творца. Мифологема Всеединства выражается для Мережковского не через символ Софии, а через Ипостась Св. Духа, Откровение Которого поэт считал сущностью Третьего Завета, смыслом и содержанием апокалиптического будущего. Поэт пророчески возвещает:

Вслед за французским декадентом Бодлером (сонет «Соответствия») Мережковский заблудился в системе космической иерархии бытия. Импрессионистическая игра ассоциациями создала маннхейскую по природе концепцию «двух бездн», в которой Бог и дьявол равновелики и, по существу, мистически неразличимы. В стихотворении «Двойная бездна» (1901) поэт провозглашает не только духовное проникновение «мира иного» в «мир здешний», «отражение» одной «бездны» в другой и «двуприродность» человеческого существа (ср. у Тютчева «О вещая душа моя…»), но и мистическую неразличимость «зла»

Странно, что поэт считал своё учение «неохристианским» (так же как и Л.Н. Толстой своё), когда Христос чётко разделяет два пути – греха и спасения: удаления от Бога и соединения с Ним (Мф. 7: 13–14). Мережковский же вдохновенно призывает: «Ты сам – свой Бог, ты сам свой ближний, / О, будь же собственным Творцом, / Будь верхней бездной, бездной нижней, / Своим началом и концом». Идея Богочеловечества получает у поэта ницшеанский характер. По существу речь идёт не об уподоблении Богочеловеку Христу, а об обожествлении самого себя, о мистическом самоутверждении. Развивая христианскую идею богосыновства человека в стихотворении «О, если бы душа полна была любовью…», Мережковский доходит до прямого отождествления себя и Бога: «Душа моя и Ты – с Тобой одни мы оба», «Я всё же знаю: Ты и Я – одно и то же». Эта словесная игра с изречением Христа «Я и Отец – одно» (Ин. 10:30) превращается в хлыстовство.

Мережковский, стремясь освятить человеческое тело, преодолеть аскетические ограничения православия, по существу, реставрирует язычество. Античная пластика раскрывается во многих стихотворениях поэта – «Помпея» (1891), «Смех богов» (1889), «Парфенон», «Титаны», «Рим», «Пантеон» (1891), «Будущий Рим» (1891) и др. Однако язычество с христианством не «синтезируется» в принципе, потому что земное тело человека уже освящено Боговоплощением. Эллинская телесность органически вошла в христианскую культуру, но не стала культом. Поднимая сексуальные проблемы, проповедник Третьего Завета перекликался с проповедью ветхозаветной сексуальности В.В. Розанова. Проблема пола была важной темой философствования и художественного творчества в культуре Серебряного века.

Мотив «двух бездн» является концептуальным во втором романе трилогии «Христос и Антихрист» – «Воскресшие боги: Леонардо да Винчи», опубликованном в 1900 г., где автор приводит гимн из «Изумрудной скрижали» Гермеса Трисмегиста, который считается родоначальником всех оккультных учений. В оккультном, магическом, люциферическом ключе решается поэтом и характер Леонардо да Винчи в одноимённом стихотворении 1895 г.: «Ко всем земным страстям бесстрастный /Таким останется навек – / Богов презревший, самовластный, / Богоподобный человек». Поэт любуется люциферическим величием и в личности Микеланджело. В одноимённом стихотворении из цикла «Легенды и поэмы» показательно понимание природы гениальности титана Возрождения: «Отчаянью подобны вдохновенья: / Ты вечно невозможного хотел. / Являют нам могучие творенья / Страданий человеческих предел». Титанизм ведёт к богооставленности, но это лишь усиливает привлекательность творческого сверхчеловека: «И вот стоишь, непобедимый роком, / Ты предо мной, склоняя гордый лик, / В отчаяньи спокойном и глубоком, / Как демон, безобразен и велик».

На стыке человеческого, демонического и божественного формируются и другие характеры цикла: Леда, Марк Аврелий, Будда, Иов, Франческа Римини, Уголино, Дон Кихот, протопоп Аввакум, Франциск Ассизский.

Пережитые духовные противоречия определяли тип лирического героя и общую стилистику поэзии Мережковского как стремление провидеть Мудрость, Тайну и Красоту бытия. Как лирик он передаёт сложный мир субъективных переживаний: внутренних противоречий любви («Одиночество в любви», «Любовь – вражда», «Проклятие любви»), усталости («Усталость» в диптихе «DE PROFUNDIS» – латинское начало 129 псалма «Из глубины взываю к Тебе, Господи»), скуки («Скука»), старости («Старость»).

Конфликт между свободой и любовью, между «Я» и Другим определяет характер мироощущения лирического героя Мережковского в целом. Почти цитируя пушкинское стихотворение «Из Пиндемонти» (Никому / Отчёта не давать, себе лишь самому / Служить и угождать…), в стихотворении «Волны» Мережковский признаётся:

За этими простыми словами скрывается не столько люциферическая личность, сколько мечта о гармонии внутреннего и внешнего, жизни и смерти, человеческого и божественного. Это делает субъективный мир поэта универсальным, а личностное – общечеловеческим.

Литература

Русская литература XX в. 1890–1910 / Под ред. С.А. Венгерова М., 2004.

А. Ханзен-Лёве. Русский символизм. Система поэтических мотивов. Ранний символизм. СПб., 1999.

Константин Дмитриевич Бальмонт родился в деревне Гумнищи Шуйского уезда Владимирской губернии, в небогатой помещичьей среде. Его предки по отцовской линии были шотландскими или скандинавскими моряками, осевшими в России. Отец служил в земстве по судебной линии. Мать была высокообразованной женщиной, учила и лечила крестьян, устраивала любительские спектакли и концерты. В воспоминаниях Бальмонт отмечал, что именно мать ввела его в мир музыки, словесности, истории, языкознания. Она же научила его «постигать красоту женской души». Первыми его книгами были Пушкин, Жуковский, Лермонтов, Некрасов, Андерсен, Жюль Верн, Майн Рид. Последние авторы символичны. За свою жизнь поэт объехал практически весь мир, вплоть до экзотических островов в Океании. Жизнь Бальмонта была богата впечатлениями и событиями. Он был своеобразным «гражданином мира», но, живя за границей, тосковал по России. Пользовался невероятным успехом, но умер в полной нищете душевно больным человеком в эмиграции во Франции.