Русская поэзия Китая: Антология
Шрифт:
Кружок оставил после себя многообразное наследие. Он воспитал два поколения дальневосточных поэтов. В конечном счет ему обязана своим расцветом поэзия не только Харбина, но и Шанхая. За годы существования «Чураевки» в Харбине вышло более сорока поэтических сборников. Многие из них принадлежат перу связанных с «Чураевкой» поэтов старшего и среднего поколения: «Кровавый отблеск» и «Без России» Несмелова; «Створа триптиха» Логинова и его же «Харбин в стихах» (под псевдонимом Капитан Кук); «Беженская поэма», «Поэма еды» и «Сонеты» Вс. Иванова; «Стихотворения» М. Визи, «Ключи» Е. Рачинской; «Армия песен», «Господи, спаси Россию!», «Не покорюсь» и «На звон мечей» М. Колосовой. Из поэтов младшего поколения выпустили книги Скопиченко, Гроссе, Орлова, Светлов. Десять бывших чураевцев издали свои первые книги (а в некоторых случаях единственные) уже после закрытия кружка: Андерсен, Дмитриева, Недельская, Обухов, Перелешин, Резникова, Сатовский, Тельтофт, Хаиндрова, Энгельгардт. В их сборниках чувствуются атмосфера, настроения, интонации, усвоенные на чураевских встречах. Чураевцы много печатались в периодике, без них немыслим литературный облик журнала «Рубеж». Они участвовали в альманахах «Лестница в облака» и «Багульник», выпустили коллективные сборники «Семеро» и «Излучины», в которых представлены счастливые удачи тогда еще очень молодых поэтов.
«Китайская культура прошла мимо почти всех нас, выросших в Харбине», — вспоминала Н. Резникова [23] . Скорее всего, поэтесса имела в виду лишь свое ближайшее окружение. В действительности же далеко не все поэты оказались в такой степени изоляционистами. Интерес к приютившей их стране проявлялся в двух направлениях. Во-первых, осуществлен перевод на русский язык большого числа поэтических произведений разных периодов китайской литературы. Во-вторых, в оригинальных стихах многих поэтов присутствует местный колорит, образность, реалии. Первым по времени переводчиком был поэт Семен Степанов. Первую антологию китайской поэзии издал в 1926 г. Яков Аракин. Еще одна антология — «Цветы китайской поэзии» — вышла в 1938 г. под редакцией супругов А. и И. Серебренниковых. «Перед нами встает новый, незнакомый, прекрасный поэтический мир», — писал об этой антологии рецензент «Русских записок» [24] . Была издана еще одна антология — «Стихи на веере» Валерия Перелешина, но вышла в свет она, когда переводчик жил уже вне Китая. Книгу переводов издал в 1946 г. Н. Светлов (Ай Цин. К солнцу). Превосходно знал китайский язык и переводил древних поэтов Ф. Камышнюк. Среди других переводчиков китайской лирики — В. Март и М. Щербаков. Все эти и прочие переводы, собранные вместе, могли бы составить отдельный томик — ценный и сам по себе, и как особый жанр в творчестве наших дальневосточников, и как источник знакомства русских поэтов с лирической традицией страны их обитания.
23
Резникова Н. В русском Харбине//Новый журнал. 1988. № 172–173. С. 386.
24
Русские записки. 1939. № 14. С. 199.
Тысячи и тысячи раз дальневосточные реалии, мотивы, пейзажи входили в стихи русских поэтов Китая. Сопки Маньчжурии, желтая Сунгари, лица, виды, уличные сценки, китайские виньетки, музыка, праздники, заклинания, тайфуны, драконы, храмы, рикши и даосские боги — все это густо, цветисто, одушевленно впервые пропитало ткань русского стиха. Каждый поэт открывал свой заветный уголок «второй родины». Николай Шилов находит окрыляющее вдохновение в горах Хингана:
Молчи! И стой! И внемли тишине И эху дальнему Осанны. Когда нельзя молиться в глубине, Молись на паперти Хингана.Т. Андреева репродуцирует старинный пейзажный свиток, которым она залюбовалась в храме Ми-Син:
Пейзаж китайский примитивно прост. Тут верная жена нашла блаженство. Чешуйчатый дракон свивает в кольца хвост И тайных знаков страшно совершенство. В одеждах длинных старец и монах. Безмолвные, о чем-то грозно спорят; Потоки золота в округлых облаках Бросают свет на розовые горы…В. Перелешин вдохновляется пением китайской скрипки хуцинь:
Чтоб накопить истому грустную, Я выхожу в ночную синь, Вдали заслыша неискусную И безутешную хуцинь… …Так сердце легкое изменится: Я слез невидимых напьюсь И с музой, благодарной пленницей, Чужой печалью поделюсь.Повезло в русских стихах Пекину. Русскими ритмами Перелешин прославляет храм Лазурных Облаков. В его же изображении встает перед нами тенистая пекинская улица, где вязы над головой срослись в сплошной навес:
Ночь, весна. От земли тепло. Эта улица — «чжи жу фа»: выпевается набело поэтическая строфа.Ностальгически вспоминает старый Пекин Мария Визи:
На закате побренчав гитарами, рано спать ложились старики; молодежь прогуливалась парами, и в садах пестрели цветники… …А потом зарделось в небе зарево, донеслась до города беда — отобрали новые хозяева нажить многолетнего труда…Для Марии Коростовец Пекин — самый странный город на свете; там
…задумчивые ивы В зеркале озер Наблюдают сиротливо Лотосов ковер.И
…влекут по глади четкой — Тсс… не надо слов… Ярко убранные лодки Вглубь восьми веков.Из больших городов — на полустанки. В желтых маньчжурских равнинах находит Сатовский-Ржевский «русский печальный оазис» — станцию Аньда, где «в любом из домов здесь пришельца зовут /К бесконечному русскому чаю». Или станция Цицикар, там
…и тысячу лет назад: Шли они, опустив глаза, Наклонив над дорогой лбы, Человек и тяжелый бык.А. Несмелов
А вот станция Барим в предгорьях Хингана:
Как горячи лучи! Как крепок запах хвои И терпкий аромат багульника и трав! Какая полнота в сияющем покое, Топазов, бирюзы и хризолитов сплав!Е. Рачинская
Вошла в русскую поэзию и отъединенная от мира маньчжурская степь, где долгие годы жила Ирина Лесная:
Над розовым снегом, в закатной тени Низать вдохновенные строки… Ах, эта влюбленность в алмазные дни Из детства берет истоки.Или:
Пахучий воздух никнет горячо К ветвям, которых ветер не колышет. Мой домик, как в майн-ридовском ранчо, Зарос травой почти до самой крыши…Всего больше написано было стихов о Харбине — то изысканных, то незамысловатых, как вот эти строки Елены Даль:
За годиной пронеслась година — Мирный труд, покой и благодать… В Харбине я вырастила сына, В Харбине похоронила мать. И теперь ни от кого не скрою, Милым городом покорена, Что мне стала Родиной второю Приютившая меня страна.Реалии Харбина врываются даже в молитву русского беженца:
И, занывши от старых ран, Я молю у тебя пред иконами: Даруй фанзу, курму и чифан В той стране, что хранима драконами.Л. Ещин
Китайской кистью рисует Вс. Иванов эмалевые сумерки:
Изогнутое дерево Прорисовала кисть. Лазорево и хмелево В полях дымки свились. И близко над оврагами Из глины битый дом Уж светится бумагою Заклеенным окном.Харбин Варвары Иевлевой — город на скрещении пыльных дорог, яркий, шумный, наводящий дурманные сны, город, который непременно вспомнится в последний смертный час. Та же уверенность и у Перелешина: