Харбинско-шанхайскому Зарубежью суждено было пережить три исхода (из России, из Харбина, из Шанхая), два периода рассеяния (один по Дальнему Востоку, другой — по всему миру), а если говорить об индивидуальных судьбах, то на долю людей выпало по две-три, а то и по четыре эмиграции. Провидчески по мысли, чеканно по форме сказал Ачаир (Иван Калита поэзии русского Китая):
И за то, что нас родина выгнала,Мы по свету ее разнесли.
Вадим Крейд 18 мая 2000
Русская поэзия Китая
КИТАЙ
Это небо — как синий киворий,Осенявший утерянный рай,Это милое желтое море —Золотой и голодный Китай.Я люблю эти пестрые стены,Эти дворики, сосны, цветы.Ах, не всем же, не всем же измены:Сердце, верным останься хоть ты!Сердце мудрое, где ни случится,Как святыню ты станешь беречьЭтих девушек, кроткие лица,Этих юношей мирную речь.И родные озера, озера!Словно на материнскую грудьК ним я, данник беды и позора,Приходил тишины зачерпнуть…Словно дом после долгих блужданий,В этом странном и шумном раюЧерез несколько существований,Мой Китай, я тебя узнаю!Валерий Перелешин1942
НИКОЛАЙ АЛЛ
«Я выпил стакан эмигрантской отравы…»
Я выпил стакан эмигрантской отравы,Я высушил сердце в ненужных боях.А там все другое — и птицы, и люди, и травы,Там, в наших родных и далеких краях.Все чаще и чаще мне память приноситСтепной аромат зеленеющих трав.А годы летят и летят — их уносятОсенние жуткие злые ветра.Я помню — лягушки кричат на болотце.День тихий и жаркий. Желтеет ковыль.Скрипит журавель над студеным колодцем,А тройка вздымает горячую пыль.Белеют вдали деревенские хатки,Стада разбрелись по широким лугам.А запах полей — одуряюще сладкий,И птиц над полями торжественный гам…А здесь, на чужбине, все скучны и странны:Я им непонятен, они мне чужды…Я знаю, что скоро затянутся раныСлепой, безрассудной и тяжкой вражды.
«Что я могу еще сказать…»
Что я могу еще сказать — оторванный, забытый…Туман невзгод в моих глазах — они еще открыты.Кто шепчет мне о прошлых днях среди бессонной ночи,Ах, кто преследует меня, кто нож о сердце точит!..Куда летит мои мечты, былое воскрешая…Родные степи, Кремль, Батый — то ты, о Русь святая.Средь ночи слышу перезвон московских колоколен…Москва, Москва — ты мой амвон, люблю тебя до боли.Горит сильней в моей груди сжигающее пламя.Не мучь меня, оставь, уйди, предательская память…
«Эх, Москва, Новгород Великий да Суздаль…»
Эх, Москва, Новгород Великий да Суздаль,Эх, Россия-матушка, горемычная земля —Прокатилась по тебе молодецкая удаль,По твоим богатым и широким полям.А теперь — по бесплодному и мертвому полю,По ровным и бескрайним степямПесня гуляет про позор да неволю,Плач несется вслед гремячим цепям.И куда ни кинь — все тюрьмы да остроги,И куда ни глянь — все могилы да кресты,Обиваешь теперь ты другие пороги,И по-прежнему свет тебе опостыл.И не оставили тебе ни хлеба ковриги,Не забыли разметать по полям стоги…Ну что ж, надевай теперь железные вериги,Да плачь безысходно у придорожных могил…
ПЕТЕРБУРГ
На дальнем севере плывут пучки туманов,Гранит, омытый кровью, дремлет в берегах,И бродят по ночам в причудливейших снахЛишенные покоя призраки титанов.Кругом мертво. Смолк хохот ураганов,Сметен былого раболепный прах;По Невскому, по островам ползет унылый страхИ щелкают курки заржавленных наганов…Нева катит во мгле чернеющие воды,Над ней, дремля, висят ажурные мосты,Покрылись плесенью старинных храмов своды,И улицы широкие и темны, и пусты.И даже кладбищ нет, везде растут кресты —Живые памятники умершей свободы.
СЕРГЕЙ АЛЫМОВ
ЧЕРЕМУХА НА АСФАЛЬТЕ
I
Я купил тебе черемуху у китайца на панели.Ты букетик положила на такой же белый стол…Мы в кафе провинциальном за пирожными сидели,Мимо ярко продельфинил с офицерами авто…Раньше, в книжном магазине, мы достали том о Гойе…Над «Капричос» наклонившись, ты пила несладкий чай —Ах, какой ты мне казалась бесконечно дорогою!..«Барельеф… офорт… Одно ведь?» — ты спросила невзначай.Я был счастлив. Ведь в наивном, детски глупеньком вопросеБыло столько от заката, от черемухи, от снов… —Что я мог лишь погрузиться в дым каирской папиросыИ прижать уста любовно к белым звездочкам цветов.Да, душа твоя простая, хоть прическа — стиль Медузы…Хотя рот твой ярко алый — губка жадная на все,Хоть ты смотришь с вожделеньем на военные рейтузы,Но черемухи безгрехье — это истинно твое.А черемуха лежала, разметавшись шаловливо,Как ребенок в белом платье на квадратике стола —И из глаз циклонноспящих, что как в тропиках заливы,Все грехи твои земные сдула, выпила, смела…
II
Мы сидим и глазами обнимаем друг друга,Я гляжу на тебя… Ты глядишь на меня…Мы — закатные блики… Мы — предзорьная фуга.Мы уже молодые, нашу дряхлость сменя.Размечтались, как дети: «Вот отправимся в Чили,Там брюнетные души и агатотела».Мы фантазную повесть в один миг настрочили…И сижу я лазурный, и сидишь ты светла.За столом в гиацинтах — офицеры румыны…Атакует блондинку щуплый юнкер в пенсне.Ты в шуршащем тальере, но с душою ундины,Над черемухой грезишь в экзотическом сне.«Мы отправимся в Чили, — повторяешь ты тихоИ я буду рыбачкой, и ты будешь рыбак…»И блестит, как надежда, вызывающе лихоНа ногтях твоих острых пламенеющий лак.«Бунгало из гранита мы построим в долине,И постель у нас будет из волнующих трав…Как мы души расправим прямотой прямолиний!..Мы отправимся в Чили… зов фантазии прав…»Я молчу. Мне поэмно… Я в черемухотрансе,И кафе завертелось карусельчатей сна…Мы лишь в мае сменяем груз наук на романсы…Анатомий не знает лишь чилийка-весна!
«Торопливо светало… проходили китайцы…»
Торопливо светало… проходили китайцы,Виновато-конфузно двери хлопали клуба,Я ласкал, словно четки, твои длинные пальцыИ читал, как Псалтырь, потускневшие губы…Небо было измято, как кровать после оргий…Облака, излохматясь, разорвались нелепо…А мы двое сидели в предрассветном восторге,Еще грезили ночью и к заре были слепы.
«Ничего… Только шорохи флейтно-вдумчивой страсти…»
Ничего… Только шорохи флейтно-вдумчивой страсти.Только тонкие контуры прихотливо-изящные…Мы себя не втолкнули в расширенные пастиНепродуманных пошлостей, остротою звенящие.Мы сидим на окошке у заснувшего домикаИ, дымя папироской, созидаем поэмы, —Два бродящих эксцентрика, два хохочущих комика…Два ребенка чудесных непогибшей богемы…На матрацах убийственных спят убийцы эстеток.Спят уроды храпящие, заплевавшие радость, —И луна льет шампанское в рты восторженных деток,Для кого сумасшествие — еще мудрая сладость.
«Я — Пьеро хромой и одноглазый…»
Давиду Бурлюку — моему другу и взрывателю во Имя Пресветлой Красоты
Я — Пьеро хромой и одноглазый…Волосы — один хвостатый клок.Я любуюсь на детей в салазкахЧерез мой опаловый монокль.Я люблю, чтоб радужнилась серость,Чтобы клячи будней мчались вскачь…Подойдя к измызганной гетере,Я шепчу внимательно: «Не плачь!Всунь свой профиль в синий нимб витриныИ святися нежностью греха…Не вдыхай магнолий кокаина!Будь — как я — трепещуще тиха».Я хотел бы видеть нежность всюду…(Соглашусь на маленький клочок).Но в опале нежность, и покудаЗаогнюсь единственной свечой.Разверну мечту на тротуареИ прочту ее на нежный глас,Кто же?.. Кто!., со мною станет в паре?..Столб афишный — мой иконостас.Никого!.. А сумерки сереют,Непахучим ладаном кадя…«Нежности давно свернули шею!» —Пробурчал какой-то франт, идя.Провезли салазки дети цугом.«Дети!., нежность… нежность жду в храм мой!»Над домами вечер каркнул глухо:«Долго ты прождешь, Пьеро хромой…»